Моей маме

Книга для автора — тот же ребенок. И напутствуя свое дитя для самостоятельной жизни, готовясь с ним расстаться, трудно удержаться от мысленного возвращения к истоку, трудно не вспомнить, как же все начиналось. Итак…

В мае 1986 года я приехала в город Омск по делам кинокартины. Работала я тогда ассистентом режиссера на Свердловской киностудии и в областной публичной библиотеке, перебирая картотеку, разыскивала необходимые для фильма материалы. Среди карточек библиотеки далекого сибирского города с названиями брошюр о сенокосилках, боронах, плугах, среди телефонных справочников города (кстати, составителем которых был мой родной дедушка) вдруг совершенно неожиданно мелькнула любопытная строчка — «Отзывы и впечатления об искусстве Айседоры Дункан и ее студии».

Омское издательство в 1930 году выпустило книгу об Айседоре Дункан? Это мне показалось весьма любопытным, хотя, честно говоря, я тогда почти ничего не знала об этой танцовщице. Подумать только, имя великой женщины волею судьбы соседствовало в картотеке с именем моего родного дедушки!

В брошюре оказался неоценимый материал — отзывы различных газет об исполнительском искусстве Дункан и ее студии, — и она стала первым толчком на моем пути к написанию этой биографии.

Сразу же после маленькой брошюрки я прочитала книгу И.И. Шнейдера «Встречи с Есениным», и, когда дошла в ней до рассказа о гибели детей Айседоры, у меня, признаюсь, волосы на голове зашевелились. Дело в том, что года за три до этого мне приснился сон, который я помню до мельчайших подробностей. Я еду в шикарном автомобиле модели начала XX века. Проезжаю мимо Нотр-Дам де Пари — и вдруг машина резко теряет управление и пробивает своим сверкающим корпусом парапет набережной, после чего срывается в Сену. На переднем сидении никого нет. Я одна, а сквозь закрытые окна медленно поднимается голубая вода…

Но что же это выходит? Вещий сон? Я могу поклясться чем угодно, что в то время я совершенно не знала не только об истории гибели детей Айседоры, но и вообще об их существовании.

Дальнейшие обстоятельства моего уже начавшегося поиска складывались самым благоприятным образом. Сразу после Омска я уехала в Ленинград, чтобы там отбирать материалы для фильма. Одним из мест моей работы была библиотека имени Салтыкова-Щедрина, и именно в ней оказались книги Айседоры Дункан «Моя жизнь» и «Моя исповедь». Ни в московской «Ленинке», ни тем более в Свердловске этих изданий тогда и в помине не было. В те времена они являлись библиографической редкостью.

Срок командировки был очень мал, поэтому прочесть и законспектировать книгу я не успевала. Но сотрудники библиотеки сжалились надо мной и выслали микрофильм «Моя исповедь», пересняв всю книгу целиком, хотя правила разрешали только три четверти. Спасибо им за это.

С ленинградского периода началось время, когда мои мысли непрестанно возвращались к образу Айседоры. Я полюбила поэзию и философию, которыми она увлекалась, мне стали близки ее друзья, их переживания и жизненные перипетии, я внимательно знакомилась с теми городами и странами, где Айседора бывала, мысленно сопровождая ее. Я прожила еще одну жизнь, наполненную событиями и невероятно интересную…

В конце концов моя вовлеченность в жизненный круг великой танцовщицы, мои длительные раздумья о ней, мои «страсти по Айседоре» привели к тому, что я села писать ее биографию. Айседора не отпускала меня, и не написать этой книги я не могла.

Свою книгу я назвала «Айседора Дункан. Документальные свидетельства и фантазии» неслучайно. Наряду с воспоминаниями героини и ее современников в ней присутствуют и вымышленные детали, которые, мне кажется, дополняют образ Айседоры.

Да простят меня великие мира сего, но, бывало, я моделировала с ними свои ситуации, при этом вкладывая в их уста их собственные изречения. Например, Бернард Шоу в те годы, когда Айседора впервые попала в Лондон, уже не выступал в Гайд-парке, а Огюст Роден не прогуливался с ней по Монмартру, как это следует из текста книги, и так далее… В этом и подобных случаях я придерживалась мнения Дон Кихота, что факты — враги истины. Но самым большим моим «хулиганством», по всей видимости, является то, что в некоторых цитатах я нарушила незыблемый канон и поместила их в книгу, поменяв первое лицо на третье. Этот прием дал мне возможность более плавно ввести эти цитаты в ткань повествования. Признаюсь, здесь я переняла опыт кинематографистов, которые вынуждены прибегать к различным техническим ухищрениям, дабы исподволь преподнести в своих кинолентах кадры кинохроники.

В заключение хочу сказать большое спасибо моим друзьям, помогавшим мне: Нине Андреевне Широковой — редактору журнала «Уральский следопыт», Валентине Даниловне Дупленко — библиографу библиотеки имени Герцена города Екатеринбурга, Нелли Константиновне Ончуровой — научному сотруднику государственного театрального музея имени Бахрушина и Наталье Горленко — поэту, композитору, певице. И еще я от души благодарю моих родных, мужа и дочку, которые говорили мне: «Не упрекай себя в том, что ты ничего не умеешь, а сделай дело, о котором ты мечтаешь, чуть-чуть лучше, чем можешь».

Чудное, завораживающее зрелище довелось увидеть жителям небольшого американского городка на берегу Тихого океана теплой летней ночью 1881 года. Этим зрелищем был пожар деревянного дома, возникший либо по чьей-то безалаберности, либо вследствие стечения непредвиденных стихийных обстоятельств. Тот, кто хоть раз в жизни испытывал необъяснимое радостное волнение, глядя на пожар, бушующий в кромешной тьме, легко представит эту картину.

Даже искренне сочувствуя несчастным погорельцам, желая помочь им, сожалея об их потерях, вы не можете отвести завороженного взгляда от языков мгновенно изменяющегося пламени, душа ваша фонтаном искр рвется в черное небо, блаженно тает там и вновь взлетает в непреодолимом желании ярких ощущений и новых сцен этого феерического светопреставления.

Да простит нам Бог наш непрошеный неприличный восторг! Такими он нас создал. Самое ужасное часто обладает какой-то необъяснимой привлекательностью. Таково было впечатление очевидца.

Но вряд ли я возьму на себя смелость описать тот парализующий ужас, который выпадает на долю несчастной матери, оставившей своих детей за стенами горящего дома.

Трехлетняя же Айседора первое яркое событие в своей жизни восприняла с восторгом. Страх перед смертью был ей еще не знаком, а красоту танцующего пламени она уже вполне могла осознать. Более того, гибель ей не грозила, так как ее вовремя успели вынести из огня. Девочка прижалась к груди полицейского и почувствовала надежность этого человека, вкусно пахнущего дымом. Вслед за Айседорой были спасены два ее брата — Августин и Раймонд — и сестра Элизабет. Мать пришла в себя — все семейство Дункан осталось в живых, слава богу.

Итак, первым воспоминанием Айседоры Дункан стала восхитительная картина яркого пламени разбушевавшегося пожара, последним — алый шелковый шарф, хлестнувший ее по глазам, а затем крепко затянувшийся на шее. Между этими двумя событиями прошла целая жизнь…

Айседора появилась на свет в мае 1878 года под знаком богини любви Афродиты. Рождению девочки предшествовала семейная драма — разрыв между родителями. Отец оказался совсем не тем образцом совершенства, каким он представлялся матери, а ее нравственные устои, в свою очередь, не позволяли оставаться в браке с неверным человеком. Бескомпромиссность матери в вопросах морали была непреклонной, и вся ее жизнь определялась строгими нравственными принципами. Это качество стало причиной множества несчастий, в частности тех материальных лишений, которые довелось испытать будущей великой танцовщице в детстве, ибо одинокая женщина, имеющая четырех детей и зарабатывающая на жизнь уроками музыки, ничего большего, чем кусок хлеба с небольшим кусочком масла, детям дать не могла. Но зато эта семья не испытывала ни малейшей нужды в духовной пище.

Драматические события, предшествовавшие рождению Айседоры, принесли матери не только душевные, но и физические мучения. Она так плохо себя чувствовала, что практически ничего не могла есть и лишь иногда позволяла себе неслыханную роскошь — замороженных устриц и ледяное шампанское. Потом в своих многочисленных интервью это обстоятельство Айседора превратила в шутку, и на вопрос о том, когда она начала танцевать, отвечала: «Во чреве матери; вероятно, под влиянием пищи Афродиты — устриц и шампанского».

Для старших детей маленькая девочка стала дополнительной, но, надо признаться, вовсе не обременительной нагрузкой. Ее небольшая коляска в сопровождении ватаги детей путешествовала всюду: она побывала и на дюнах возле океанических волн, и на холмах, и в перелесках вокруг города, и в самом городе, где всегда можно было найти уютные укромные уголки. Айседора самоотверженно тряслась в своем неустойчивом экипаже, и всякий раз, когда на дороге ей встречались кошки, собаки или маленькие дети, она начинала веселиться, вскрикивать и тянуться к понравившемуся ей предмету. Нередко встреча заканчивалась падением — коляска опрокидывалась под напором стремящегося к общению ребенка. Надо признаться, что это происходило слишком часто, и мать беспокоилась о том, как бы ее дитя не осталось инвалидом. Но ушибы и слезы Айседоры быстро забывались, а желание общаться и познавать мир оставалось.

Пришло время, когда Айседора встала на собственные ножки, и тогда она довольно скоро научилась не отставать от старших детей. О том, чего ей это стоило, говорили только марлевые повязки на коленях и локтях да шишки на лбу.

Раймонд, Августин, Элизабет и Айседора были вольными детьми и искренне жалели тех несчастных маленьких представителей богато обеспеченных семей, которых постоянно опекали строгие няни и бонны, одергивая при каждой попытке хоть немного пошалить. Такая скованная взрослыми жизнь казалась совершенно невыносимой. Зато им-то уж повезло. Их мать целыми днями не бывала дома, а часто и по вечерам уходила давать уроки своим ученикам. И ее неугомонная четверка, управившись с домашними и школьными делами, могла себе позволить остаток дня провести сообразно собственным фантазиям, свободно отдаваться своим бродяжническим наклонностям, завлекавшим иногда в приключения, которые могли бы привести мать в сильное беспокойство, если бы она о них узнала.

А в непогожие дни они оставались дома и устраивали перед большим зеркалом феерические, придуманные ими самими представления. Зеркало предоставляло возможность быть одновременно и актерами, и зрителями. Дети никогда не расставались с ним, оно переезжало вместе с семьей с квартиры на квартиру, которые приходилось постоянно менять в зависимости от их материального положения на данный момент. Иногда удавалось снять комнаты получше, но, как правило, их жилища не выдерживали никакой критики.

Однако гораздо чаще, чем жилищный вопрос, возникала проблема поиска хлеба насущного. Айседоре, самой маленькой в семье, но самой очаровательной и храброй, поручалось посещение продуктовых лавок.

А. Дункан. Из книги «Моя исповедь»:

Когда в доме абсолютно нечего было есть, я вызывалась пойти к мяснику и своими чарами заставляла его дать нам бесплатно бараньих котлет. Именно меня посылали к булочнику, чтобы убедить его не прекращать отпуска в долг. Эти экскурсии мне представлялись веселыми приключениями, особенно когда везло, что случалось почти всегда. Домой я шла приплясывая и, неся добычу, чувствовала себя разбойником с большой дороги. Это было хорошей жизненной школой, так как, научившись умасливать свирепых мясников, я приобрела навык, который мне впоследствии помогал сопротивляться свирепым антрепренерам.

Маленькая девочка интуитивно поняла то, о чем впоследствии, став взрослой, прочла у Иммануила Канта: «Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет».

Когда Айседоре исполнилось пять лет, мать купила ранец, надела на нее строгое платьице, взяла за руку и отвела в школу. И тут весь праздничный мир Айседоры рухнул, казенная школьная обстановка оказалась невыносимой тюрьмой. А в тюрьме играть нельзя…

Однажды бедняжка прибежала домой вся в слезах, кинулась к маме на колени и, едва выговаривая слова сквозь всхлипы, поведала о своем горе:

— Мама, мамочка, я не пойду больше в эту проклятую школу, они меня там убивают, убивают… Я такое, такое там узнала… это неправда, неправда, я так не хочу… Знаешь, что учительница нам сказала? Что земля круглая, как мячик, и мы живем на поверхности этого мячика, а внутри его никакой жизни нет, а есть только земля, камень и в центре раскаленная лава. Так не должно быть. Я ведь все придумала совсем по-другому…

Тут Айседора разрыдалась, и мама, с трудом успокоив ее, в конце концов выяснила, в чем дело. Действительно, удивительная система мироздания, придуманная ее дочерью, не выдержала столкновения с научными догмами. Маленькая девочка представляла себе мир в виде многослойного пирога, в котором последовательно чередовались земля и небо. Умершего человека клали в гроб, закапывали в землю, там он постепенно опускался все ниже и ниже, пока не достигал следующего небесного слоя. За то время, пока усопший в своем гробике опускался, он успевал видоизмениться, становился младенцем и на следующую землю падал с неба, чудесным образом не разбиваясь. И так до бесконечности…

Разувериться в бессмертии, в возможности бесчисленное множество раз прожить разнообразные жизни — это, конечно же, была трагедия для Айседоры. Тут было о чем плакать и отчего еще больше возненавидеть школьные стены.

Прошло три года.

Как-то раз непогожим осенним вечером усталая мать вернулась домой после очередных уроков и застала следующую картину: десятилетняя Айседора показывала незамысловатые движения группе девочек, декламируя стихотворение Уолта Уитмена «Я пустил стрелу в небо». Руки ее натянули воображаемую тетиву, тело напряженно изогнулось, а взгляд нацелился на воображаемого в небе орла. Девочки повторяли ее движения. Но они не копировали Айседору. Каждая из них натягивала свою тетиву и видела своего орла.

Мать сначала растерялась, а потом поняла, чего не хватает юным ученицам, села за пианино и начала аккомпанировать. На мгновение она поймала благодарный взгляд Айседоры. Дело пошло на лад.

Потом Айседора начала читать другое стихотворение Уитмена, об одуванчике:

Свежий, простой и прекрасный, освободившийся из плена зимы,

Из пригретого солнцем, укрытого травою тайника,

невинный, тихий, золотой, как заря,

Первый одуванчик весны кажет свой доверчивый лик.

Мать тут же подобрала к этому стихотворению красивую мелодию, и девочки, завороженные поэзией и музыкой, превратились в танце в нежные и трепетные пушинки незамысловатого цветка.

После ухода восторженных юных танцовщиц Айседора объявила матери о своем окончательном и бесповоротном решении оставить ненавистные ей школьные стены и о том, что с сегодняшнего дня она открывает платную школу танцев.

Из книги «Моя исповедь»:

Когда я слышу, как отцы семейства говорят, что работают для того, чтобы оставить своим детям как можно больше денег, мне приходит в голову мысль: осознают ли они, что удаляют из жизни детей всякое стремление к приключениям? Самое лучшее наследство, которое можно оставить ребенку, — это способность своими силами прокладывать себе путь. Богатым детям я не завидовала, наоборот, жалела их. Я была поражена мелочностью и бессмысленностью их жизни, и мне казалось, что по сравнению с этими детьми миллионеров я в тысячу раз богаче всем, ради чего стоит жить. Мне кажется, что ребенком надо начинать делать то, что человеку предстоит делать впоследствии. Интересно было бы знать, многие ли родители отдают себе отчет в том, что так называемым образованием, которое они дают детям, они только толкают их в повседневность и лишают всяческой возможности создать что-либо прекрасное или оригинальное. Но, вероятно, так оно и должно быть, иначе кто бы дал нам тысячи служащих для банков, магазинов и так далее, которые как будто необходимы для организованной и цивилизованной жизни.

Мать не нашла в себе ни сил, ни доводов противостоять решению дочери. Уже тогда она интуитивно почувствовала, что эта девочка пойдет своим путем.

А жизнь, полная тихих семейных радостей, продолжалась. И каждый вечер, когда мама приходила домой, дети спешили ей навстречу, наперебой помогали снимать верхнюю одежду и обувь, поливали из большого кувшина на руки, предлагали на ужин незамысловатые блюда, приготовленные по собственным рецептам. Необъяснимо-прекрасное душевное единение преображало небогатое жилище.

Музыкой и поэзией были наполнены вечера. Настоящее образование дети получали, когда мать играла им Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта или читала стихи мудрого Лонгфелло:

Часто звучали стихи вечно юного Джона Китса:

А самым любимым в семье поэтом был мудрый Уолт Уитмен:

Ребенок сказал: «Что такое трава?» — и принес мне полные горсти травы.

Что мог я ответить ребенку? Я знал не больше его, что такое трава.

Может быть, это флаг моих чувств, сотканный из зеленой материи — цвета надежды.

Или, может быть, это платочек от Бога,

Надушенный, нарочно брошенный нам на память, в подарок.

Где-нибудь в уголке есть и метка, чтобы, увидя, мы могли сказать чей?

Или, может быть, трава и сама есть ребенок, взращенный младенец земли.

А, может быть, это иероглиф, вечно один и тот же,

И, может быть, он означает: «Произрастая везде, где придется,

Среди чернокожих и белых людей, всем им даю одно ».

А теперь она кажется мне прекрасными нестрижеными волосами могил.

Семейство Дункан не замечало, что засиживается до глубокой ночи. Мать самозабвенно уходила в мир музыки и поэзии, дети восторженно и увлеченно следовали за нею. Для них насущной необходимостью стало постоянное духовное общение с миром, пусть и при недостатке материальных благ.

Огромная телега медленно двигалась по проселочной дороге. Обычно семейство Дункан перебиралось из одного городка в другой при помощи дилижанса, но сегодня, как нельзя кстати, им довелось путешествовать на телеге, выстланной еще не совсем высохшим сеном, или, вернее, пересохшей травой. Ее нежный запах проникал, казалось, во все клеточки тела. Жаркие солнечные лучи пригревали путников.

Айседора лежала на спине и предавалась своему любимому занятию — неотрывно смотрела в небо, следя за движением облаков. Небо и море, две великие стихии, всегда готовы показывать нам удивительные картины, которые никто — ни до, ни после нас — уже никогда не увидит. Легкие тучки проплывали над Айседорой, создавая неповторимый, завораживающий взгляд рисунок.

Солнечные лучи проникали сквозь листву склонившихся над дорогой деревьев и скользили по умиротворенным лицам путешественников. Каждый из членов этой маленькой дружной семьи временно погрузился в недоступные для других миры своих воспоминаний и размышлений. Надо сказать, что они обладали одним удивительным свойством, довольно редко встречающимся в других семьях, — бережно хранили уединение друг друга. Айседоре вспомнился отец…

Впервые она познакомилась с ним только в шестилетнем возрасте. Однажды кто-то постучал в дверь. Айседора открыла и увидела красивого высокого мужчину. Невероятно, но детская интуиция каким-то образом подсказала, что перед ней стоит ее родной отец.

— Папа, — закричала она и тут же очутилась высоко над землей в объятиях этого сильного человека. Но, к сожалению, Айседора оказалась единственным членом семьи, захотевшим увидеться с ним.

Целый день отец с дочерью бродили по городку, заходя во все магазинчики и кафе, покупая разноцветные безделушки, объедаясь мороженым и пирожными и без умолку болтая. Никто и никогда так беспрекословно не слушался Айседоры, как отец в тот счастливый день. Вот только жаль, что она не запомнила стихотворение, которое он сочинил для нее и в котором предугадал судьбу великой танцовщицы. Такое прекрасное будущее ее вполне устраивало.

Вечером Айседора вернулась домой с сумочками и ридикюльчиками, набитыми игрушками. Потом, глядя на них, она часто грустила, вспоминая своего отца. Как была бы счастлива Айседора, если бы он жил в семье! Но с того дня прошло еще шесть лет, а папа больше не появлялся. Айседоре уже двенадцать, и она оправдывает надежды отца — отправляется в свое первое турне. Впервые в предчувствии долгого пути в ней просыпается страсть к бродяжничеству.

Семья гастролирует вдоль побережья Тихого океана. Сейчас они перебираются из Санта-Клары в Санта-Барбару. Под монотонный скрип колес и всхрапывание лошадей Айседора незаметно для себя засыпает. Мелькает последняя мысль: «Если бы папа был с нами, то у него была бы своя телега и папа сам бы правил лошадьми…»

В Санта-Барбаре им удалось дать несколько представлений. Концерт состоял из разных номеров: сначала Августин читал стихи, потом Айседора танцевала в своей коротенькой греческой тунике фантазии и импровизации, и под конец Элизабет и Раймонд представляли комедию. Мать аккомпанировала им на рояле. Зрителей умиляла непосредственность детского ансамбля, и это приносило, конечно, некоторую материальную поддержку, но главное — несказанную радость и гордость детям: ведь они становились причастными к святая святых — искусству. Их перевозбуждение после концертов бывало так велико, что по ночам они часто подолгу не могли уснуть; мать беспокоилась, но тем не менее не прерывала гастроли, так как понимала, что для детей это могло бы стать настоящей трагедией.

По вечерам Айседора и Элизабет в танцевальной школе дают уроки танцев молодым людям. Девочки подолгу наряжаются перед своим любимым зеркалом. Айседора старается подражать Элизабет. Она делает себе высокую прическу и надевает длинное платье, перешитое из наряда старшей сестры. Мама приспособила к нему очаровательный кружевной воротничок, и Айседора выглядит просто чудесно…

В школе их ждут неуклюжие провинциальные увальни, которые тяжело переваливаются с боку на бок, часто наступают на ноги, при этом смущенно краснеют, потеют и извиняются.

«…И раз — два — три… И раз — два — три… И раз — два — три». Боже, как скучно!

Но однажды в танцевальной школе появился молодой человек очень приятной наружности. Сердечко Айседоры учащенно забилось. Ах, если бы он догадался меня пригласить, — со сладостной надеждой подумала девочка. — Нам легко было бы танцевать вместе… И молодой человек подошел именно к ней. Они закружились в вальсе… Куда только подевались эти скучные «и раз — два — три…»!

Юноша был аптекарем, колдовал над непостижимыми химическими веществами и носил чудное имя — Верон. Верой… Верон… Верона… От этого имени веяло шекспировским миром. «Мой Ромео», — мысленно называла его Айседора.

Из книги «Моя исповедь»:

Мне тогда было двенадцать лет… Я написала в своем дневнике тайным шрифтом, что безумно, страстно влюблена, и, вероятно, так оно и было. Я не знаю, догадывался ли Верон об этом или нет, но почему-то в те годы я была слишком застенчива, чтобы открыть свою страсть. Мы ездили на балы и вечера, на которых он танцевал исключительно со мной. Затем, вернувшись домой, я до самого утра просиживала над своим дневником, поверяя ему, как сильно я трепетала, когда, по моему выражению, «неслась в его объятиях». Я была безумно влюблена и полагаю, что с тех пор никогда не переставала быть безумно влюбленной.

Вскоре от дневника Айседора перешла к написанию романа, в котором старалась объяснить свои сложные любовные переживания. В конце романа бедный Верон умирал от чахотки, а Айседора сидела у его изголовья (именно это слово ей очень нравилось — не «голова», а «изголовье»), держала своего любимого за запястье и клялась, что навеки останется с ним.

В действительности же Верон великолепно себя чувствовал. После танцевального вечера он прощался с Айседорой и уходил домой, а бедная девочка была вынуждена плестись за Элизабет, которую постоянно провожал кто-либо из провинциальных увальней.

Часто вечерами влюбленная Айседора тайком приходила к дому своего Ромео. Ветви деревьев, освещенные теплым золотистым светом, лившимся из окна ее возлюбленного, тихо шелестели листьями. Она ждала, что Верон почувствует ее присутствие, но никогда это окно не открывалось безответно влюбленной Джульетте. И тогда ей вспоминались строки несравненной греческой поэтессы Сафо:

Длилось это увлечение два года и закончилось тем, что Верон женился в положенный ему срок и уехал со своей женой из городка. Айседора же поздними вечерами, а иногда и до рассвета читала книги любимых писателей. Знакомясь с мировыми литературными шедеврами, она забывала о Вероне, а заодно и компенсировала отсутствие школьного образования.

В те годы самым большим увлечением Айседоры была история Древней Эллады. Айседора подсознательно чувствовала свое кровное родство с Грецией, до щемящей боли была ей знакома каждая черточка, дошедшая до наших дней. Согласно своей теории «слоеного пирога», она точно знала — в Древней Элладе было одно из ее рождений. Айседора сохранила свою греческую душу, пронеся ее через тысячелетия. И еще она была уверена в том, что и ей подарил огонь мужественный Прометей:

Перед мысленным взором Айседоры возникали картины развития греческой цивилизации. История Эллады представлялась ей историей освобождения человечества от тьмы языческих верований.

Первобытные люди в страхе, что весна не успеет в срок прийти на смену зиме, устраивали торжественное празднество бракосочетания Диониса, бога виноделия, с женой царя города Афин. Айседора представляла себе, как она вместе с толпой участвует в ритуальном шествии к загородному античному храму, где хранится статуя бога. Сотни босых ног, пританцовывая, поднимают дорожную пыль, и она клубится на фоне огромного огненного закатного солнца. Песнопениями народ восхваляет своих богов. К ночи статуя доставляется во дворец и укладывается на ложе царицы. Самая знатная дама Афин вступает в отнюдь не символичный брачный союз.

Этот ритуал в представлении древних греков обеспечивал плодородие полей, способствовал рождению детей и размножению скота.

Айседора подолгу рассматривала скульптуры и фрески Эллады. Ей казалось, что она слышит мелодии тех далеких веков и видит изумительные танцы этой страны. Стройные трепетные статуи морских нимф, кажется, лишены земных движений. Они буквально парят в воздухе, чуть касаясь гребешков быстротекущих волн. Земное притяжение не действует ни на них, ни на развевающиеся складки их одежд, свободно летящих в струящемся воздухе. А громадный бык, казалось бы воплощение неуклюжести и тяжеловесности, на фреске застыл в позе «летучего галопа». Его вытянутые ноги удлиняют тело, голова гордо приподнята, спина изящно изогнута. Что и говорить, грациозность позы быка даст урок пластики любой балерине. Положение каждого элемента на росписях амфор свидетельствует о неподдельном изяществе движения всего мироздания.

Айседора всматривалась в неподвижную пластику фигур и изобретала динамическую пластику танца, которую видела потом в своих удивительных снах.

Из книги «Танец будущего»:

Боги смотрели сквозь стеклянную крышу моего ателье, и Афина сказала:

— Она не умна, она вовсе не умна, напротив, она необыкновенно глупа. И Деметра взглянула на меня и воскликнула:

— Да ведь она истощена, эта малютка! Она не похожа на моих высокогрудых дочерей. Ведь у нее можно все ребра пересчитать, — нет, не достойна она танцевать на моей просторной земле. Ирида взглянула и сказала:

— Посмотрите-ка, как неуклюже она двигается, она и понятия не имеет о быстрой, прелестной пляске крылатых существ. Пан посмотрел и сказал:

— Что! Может быть, она воображает, что повторяет движения моих сатиров, моих великолепных двурогих спутников, от которых веет жизнью лесов и вод! И еще Терпсихора взглянула презрительно:

— И это она называет танцем — ее ноги движутся ленивыми шагами кривоногой черепахи!

Боги рассмеялись. Я же смело посмотрела вверх сквозь стеклянную крышу и сказала:

— О бессмертные боги, живущие на Олимпе и питающиеся амброзией и медовыми пряниками, вам не нужно платить ни за квартиру, ни по счетам из булочной, не осуждайте меня так презрительно! Правда, о Афина, я немудра, и мысли мои довольно запутанны; но при случае я читаю слова тех, что заглядывают в бесконечную синеву твоих глаз, и я очень смиренно склоняю свою пустую голову перед алтарями! О Деметра со священным венком, — продолжала я, — правда, что прекрасные женщины твоей просторной земли не приняли бы меня, но посмотри: я сбросила свои сандалии, чтобы ноги мои с благоговением прикасались к твоей животворной почве, и я пела твои священные песни перед варварами наших дней, и мне удалось заставить их внимать мне и почувствовать твою красоту.

И ты, о златокудрая Ирида! Правда, тяжелы мои движения, но другие девы моего призвания еще более подвластны вечным законам тяжести, от которых лишь ты, несравненная, свободна. Но и моей скромной земной души коснулось веяние твоих крыльев, и часто возносила я молитву твоему прекрасному изображению.

И ты, о Пан, ты, который сжалился и приласкал бедную Психею в ее скитаниях, — не думай так плохо о моих робких попытках танцевать в тени твоих лесов.

И ты, о необыкновенная Терпсихора, пошли мне немного утешения и силы, чтобы всю жизнь я могла возвещать твое могущество на земле; и после в тенистом раю моя душа пусть тоже танцует лучшие танцы в честь тебя.

И вот сам Зевс сказал:

— Продолжай и надейся на справедливость бессмертных богов. Если хорошо исполнишь свое дело, боги узнают об этом, и это будет приятно им.

Айседора не только мысленно танцевала перед всемогущими богами, но и вместе со своей семьей давала концерты простым смертным, что, в конечном итоге, предоставило им возможность обосноваться в большом городе Сан-Франциско. Наличие некоторой суммы денег и желание матери дать Айседоре профессиональное танцевальное образование привели девочку в стены частной балетной школы. Но Айседора очень скоро повздорила с учителем. Она еще как-то терпела, пока ее заставляли вставать в неуклюжие позиции и одновременно, вместе со всеми, по команде вскидывать руки и поворачивать голову, но когда преподаватель потребовал приподняться на кончики пальцев ног — Айседора категорически воспротивилась:

— А это-то уж зачем?

— Так принято, и когда ты научишься грациозно владеть своим телом, а не махать конечностями, как мельница лопастями, твои движения станут красивыми. Уверяю тебя. Не сопротивляйся, пожалуйста.

— Нет, это безобразно и противно природе. Я мечтала об ином танце, и ничто не заставит меня смириться с вашими уродливыми движениями. Мое искусство уже заключено во мне. И я никому не позволю сделать из меня механическую куклу, прыгающую на пальцах. Я ухожу от вас.

Из книги «Моя жизнь»:

Балетная школа учила своих учеников, что источник танцевального движения первоначально находится в центре спины у основания позвоночного столба. Вокруг этой оси руки, ноги, туловище должны свободно двигаться, создавая впечатление двигающейся марионетки. Этот метод порождает искусственное механическое движение, недостойное подлинного танца. Я же, напротив, искала такой источник танцевального движения, который проникал бы во все поры тела. По прошествии многих месяцев, научившись сосредоточивать всю свою силу в этом единственном центре, я обнаружила, что, когда я слушаю музыку, вибрации ее устремляются потоком к этому единственному источнику танца, находящемуся как бы внутри меня. Вслушиваясь в эти вибрации, я могла бы претворить их в танец.

Проблем у Айседоры-подростка с ее новой непризнанной теорией было хоть отбавляй. В большом городе отсутствие постоянной работы, скудные денежные средства отнимали последние силы. Переезды из города в город не давали должных результатов. В Чикаго Айседора вместе с матерью обошла множество танцевальных трупп, где она показывала свои импровизации. Директора трупп ими умилялись, но не более… С ее способностями войти в канву традиционного танца было невозможно. Время уходило, а нужда была безжалостна. Вот уже и последняя драгоценность — кружевной воротничок — продана. Осталась банка соленых томатов, но к ней не было и кусочка хлеба.

В конце концов Айседора вынуждена была сдаться и согласиться на ангажемент, против которого бунтовало все ее существо. Директор труппы поставил условие: никаких греческих туник и сандалий, на тебе должна быть фривольная юбочка и ты должна исполнять сольный танец с «перцем». Пришлось купить в долг красной материи, сшить из него юбку и танцевать с «перцем» на потребу публике.

Попав на гастроли в Нью-Йорк, Айседора после очень долгих усилий добилась встречи с Августином Дейли — солидным антрепренером того времени. Для этого ей пришлось провести несколько дней у крыльца его великолепного особняка. Эти долгие часы ожидания вылились при встрече в отчаянный монолог:

— Мистер Дейли, выслушайте меня! Я танцовщица, будущая великая танцовщица, но нужда и голод вынуждают меня заниматься на сцене самой отвратительной пошлятиной. Я верчу бедрами, вскидываю ноги и неприлично высоко поднимаю подол юбки. Если бы вы знали, как меня тошнит от всего этого, а ведь, поверьте мне, у меня есть великая идея, которую я изложу вам, и вы, вероятно, единственный человек в стране, который сможет понять ее. Я открыла секрет танца. Я открыла искусство, которое утрачено уже две тысячи лет. Вы — величайший артист театра, но вашему театру не хватает одного, что сделало великим античный греческий театр, — это искусство танца, трагического хора. Я принесу вам танец. Я принесу вам идею, которая произведет переворот в нашей эпохе. Где я открыла его? У Тихого океана, в сосновых лесах Сьерра-Невады. Я открыла танец, достойный поэмы Уолта Уитмена. Я создам для детей Америки танец, который воплотит в себе Америку. Я принесу вашему театру живую душу, которой ему не хватает, душу танцовщицы.

Этот монолог тронул Августина Дейли, и Айседоре дали возможность выступать… в глупой отвратительной пантомиме. Целый год она уродовала себя, механически кривлялась, вела полуголодный образ жизни (на жалкое жалованье не очень-то разгуляешься), и жить ей приходилось в грязных гостиницах, которые менялись по нескольку раз в месяц.

Правда, на некоторое время в Нью-Йорке семье удалось снять студию для танцев. Отец четверых начинающих артистов, неожиданно получивший крупную сумму денег, помог им в этом. Чтобы содержать студию, они сдавали ее другим преподавателям, когда наступали промежутки между собственными уроками, а сами в это время уходили гулять по городу даже в неблагоприятную погоду. На ночь прямо на полу расстилалось пять матрацев, укрываться приходилось одним одеялом. Несмотря на все неудобства, это ателье было сказкой по сравнению с гостиницами и меблированными комнатами, но, к сожалению, недолгой… Деньги на аренду скоро кончились.

В этот период Айседора изредка выступала в кафе «Богема», где, чтобы скоротать свободное время за кружкой дешевого пива, собирались малоизвестные актеры. Здесь ее и заметил Иван Мироцкий — польский эмигрант, неудавшийся поэт и художник, вынужденный зарабатывать на жизнь нудным канцелярским трудом. У этого человека были пронзительно грустные глаза, благородная проседь в чуть волнистых черных волосах и целый набор комплексов, свойственных мужчинам, достигших в своей жизни только одного — сорокапятилетнего возраста. Следствием такого жизненного итога был мягкий и легкоранимый характер нашего нового героя. У Айседоры тоже не было особых причин радоваться жизни. Она слишком рано почувствовала, что пора безмятежного детства прошла, и ее неподдельная грусть, соприкоснувшись с меланхоличной тоской Ивана, вызвала какое-то странное, слишком уж покойное чувство привязанности совсем еще молодой девушки к зрелому мужчине. Они стали встречаться довольно часто, подолгу бродить в лесу и вместе предаваться беспочвенным мечтаниям.

Однажды жарким июльским днем влюбленная парочка вышла к небольшому лесному озерку. Оно было таким маленьким, что казалось полностью запеленутым в листву и траву. На водной поверхности цвели нежно-розовые кувшинки. Казалось бы, столь идиллистический тихий пейзаж должен был навевать грусть, но Айседора громким и радостным криком заявила о своем непременном желании окунуться в прохладную воду озерка. Она скинула туфельки, подоткнула подол юбки и буквально влетела в тихую воду — водная гладь заколебалась, покрылась рябью, миллионы серебристых брызг полетели во все стороны. Айседора повернулась к берегу и хотела было пригласить Мироцкого присоединиться к ней, но совершенно неожиданно для себя увидела, что Иван отошел подальше от берега, присел под кустом и уставился в какую-то точку, находящуюся в противоположной стороне от местонахождения Айседоры. «Ну и бог с ним, пусть себе сидит неповоротливым сиднем», — беззаботно подумала Айседора и стала пробираться к розовеющим неподалеку кувшинкам.

Из книги «Моя исповедь»:

Тогда я была еще совсем маленькой девочкой и не могла понять ни его трагедии, ни его любви. Мне были еще совершенно чужды физические проявления любви, и прошло много времени, прежде чем я отчетливо поняла, какую дикую страсть я возбуждала в Мироцком. Этот человек безумно влюбился, как способен влюбиться только поляк, в наивную невинную девочку, которой я тогда была. Когда он, наконец, не удержался от искушения поцеловать меня и попросил стать его женой, я решила, что это будет самая большая и единственная любовь в моей жизни.

Предстояло скорое венчание. Мать, конечно же, была категорически против, впрочем как и все семейство Дункан. Раймонду удалось навести справки, и вскоре выяснилось, что у Мироцкого в Польше уже есть жена. Свадьба, естественно, расстроилась. Так бесславно закончилось короткое любовное приключение, и в жизни Айседоры осталась только постылая служба в глупой пантомиме да еще нескончаемые театральные интриги, в которых неопытная девочка тонула, как слепой котенок в ведре воды. Ее лучезарные мечты не осуществились.

За этот год Айседора научилась чувствовать к театру подлинное презрение.

Юная актриса ушла из труппы. Получив свободу, она начала самостоятельно готовить выступление на музыку американского композитора Невина. Как только слухи об этом распространились, разъяренный Невин примчался к Айседоре с требованием немедленно прекратить этот эксперимент.

— Моя музыка не имеет ничего общего с вашими танцами, — кратко и разгневанно заявил он. Но Айседора очень скоро сумела переубедить композитора. Невин был в восторге, увидев, как она в своем танце воплощает его музыкальные фантазии.

Вскоре поступило предложение выступать в театре Карнеги-Холл. Здесь Айседора впервые имела огромный успех и получила еще один жизненный урок — научись делать бизнес прежде, чем займешься каким-либо делом. К сожалению, с коммерческой стороны их проект не был удачным, но зато теперь Айседору узнали в высших кругах общества и стали приглашать в самые богатые особняки Нью-Йорка. Там она под музыку Невина иллюстрировала танцами стихи Омара Хайяма, которые читали Августин или Элизабет, а мать исполняла мелодию на рояле. Все вместе они создавали прелестную композицию из поэзии, музыки и танца.

Затем шло четверостишие о тщетности юношеских мечтаний:

Потом звучали ироничные слова поэта о жизненной драме:

И наконец, оптимистическое окончание композиции:

Публика была очарована этими выступлениями, дамы улыбались и расточали сладостные комплименты, холеные мужчины часто кидали на Айседору весьма недвусмысленные взгляды, но поверхностное воспитание высокопоставленных особ не позволяло им понять всю глубину чувства, вложенного в изящные композиции. В те времена отношение к актерам было снисходительно-высокомерным. Они считались низшим классом, чем-то вроде старшей прислуги, перед носом которой, не стыдясь, можно было хлопнуть дверью. Не менее обидным было и то, что доходов такие концерты практически не приносили.

Айседора устала стучаться в наглухо закрытую дверь Америки. Она мечтала уехать в Старый Свет, так как была уверена, что сможет доказать свое право на исключительность перед более культурной публикой, нежели провинциальные американцы, не воспринимающие высокое искусство.

Для поездки в Европу необходимо было собрать деньги. Десятки километров прошла Айседора по неуютным улицам Нью-Йорка, обивая пороги знакомых богатых домов и не находя там ни сочувствия, ни материальной помощи. Необходимая сумма собиралась очень медленно, слабость же к постоянно недоедающей Айседоре приближалась гораздо быстрее. Часто она присаживалась на уличные скамейки, давая отдохнуть гудящим от усталости ногам.

Однажды на противоположный конец скамейки, где сидела Айседора, присела сухонькая старушонка в драных грязных обносках. Запах бездомности окружал это жалкое существо. Старушка пыталась при помощи какой-то ржавой спицы проткнуть дырку около вырванной застежки на ботинке и прошнуровать его заново засаленным обрывком шнурка. Эта процедура ей удавалась с трудом, так как сморщенные руки не слушались ее. Неожиданно старушка посмотрела на Айседору и заговорила, хотя девочка не проявила к ней никакого интереса. Старуха хотела оправдаться за свое униженное положение:

— Надо же, до чего люди стали бессовестными, — проскрипела она хриплым низким голосом. — Клянусь вам, я отдала совершенно новые ботинки в камеру хранения, а они там подменили их и выдали мне вот такой хлам. Совершенно бессовестными стали люди. Ничего святого.

Айседора взглянула на нищенку и с трудом различила в чертах ее лица уже почти стершиеся следы былого благородства. «Боже мой, какая же невероятная гордыня привела эту женщину к столь плачевному исходу, — подумала Айседора. — Вот мне хороший урок. Я должна обуздать свой независимый характер и найти необходимую сумму, иначе передо мной встанет страшная перспектива стать такой же, как эта несчастная старуха». И она направилась к следующему дому.

Из книги «Моя исповедь»:

Здесь меня приняли еще более неприветливо, и пожилая дама сделала мне выговор за неосуществимость моих планов, причем прибавила, что отнеслась бы ко мне иначе, если бы я изучала настоящее балетное искусство, так как знала когда-то балерину, составившую себе состояние. Я, пылко отстаивая свои взгляды, почувствовала себя дурно и покачнулась. Было четыре часа дня, а я еще не завтракала. Тут хозяйка немного смягчилась и позвонила лакею, который принес мне чашку шоколада и сухари. Орошая шоколад и сухари слезами, я все-таки продолжала убеждать даму в необходимости нашей поездки в Лондон.

— Я когда-нибудь сделаюсь знаменитостью, и вы не пожалеете, что поддержали мой талант.

Наконец владелица шестидесятимиллионного состояния вручила мне чек на пятьдесят долларов. Но добавила:

— Вы мне их вернете, когда разбогатеете.

В конце концов была собрана сумма в триста долларов, которая дала возможность семейству Дункан покинуть Новый Свет на утлом скотопромышленном суденышке. В дорогу собралась вся семья; только Августин, влюбившийся в молоденькую актрису, которая к этому времени ждала от него ребенка, остался в Америке. Мать, со свойственной ей категоричностью, восприняла это как предательство.

Две недели в тесной каюте семья пересекала Атлантический океан. Питались они солониной и чаем, больше напоминавшем запаренную солому. Рядом в тесном трюме несколько сотен несчастных животных с трудом переносили скученность и морскую качку. Им не давали покоя крысы, которых было несметное множество, да и сами они наносили себе кровавые удары рогами и копытами. Под влиянием этой поездки Раймонд стал вегетарианцем, настолько сильное впечатление произвели на него мучения животных.

Но, несмотря на все тяготы путешествия, настроение у семейства Дункан было самым радужным. Их согревала надежда на то, что именно в Европе осуществятся все их честолюбивые замыслы.

Скалистый нью-йоркский берег молодой и потому темпераментной Америки остался далеко позади — перед ними раскинулся Лондон, полный вальяжной усталости прошедших веков. Старинный город, окутавшийся таинственным туманом, лишь изредка в свете газовых фонарей приоткрывает на несколько мгновений причудливые очертания своих изумительных строений. В тумане тают не только здания, но и звуки… Далекий отголосок боя часов сливается с приглушенным говором людей и цокотом копыт. Лондон дарит Айседоре первый спектакль Старого Света.

Утро следующего дня, неожиданно оказавшееся ярким и солнечным, несколько развеяло магическое очарование туманной ночи. К тому же семейству Дункан пришлось поселиться в малоромантичном районе города, потому что, как всегда, в их тощем кошельке остались весьма скудные средства. Гнетущего вида трущобы окружали дом, где была снята одна меблированная комната на всех. Но унынье ни на мгновение их не коснулось. Напротив, они чувствовали необычайный душевный подъем и тратились на удовольствия слишком расточительно, точно туристы, у которых остался в Америке отец, присылающий им деньги.

Целыми днями семейство бродило по великолепному городу, который, благодаря своему островному местонахождению и в связи с этим отсутствию внешних врагов на протяжении многих веков, имел возможность развиваться не за крепостными стенами, подобно другим европейским городам, а привольно разрастись и соединить в себе несколько небольших городков. Поэтому его отдельные уголки были совершенно не похожи друг на друга. Подумать только, что еще во времена Шекспира резиденция королей Англии — Вестминстерский дворец, тогда еще самостоятельный город, — был отделен от Сити полями и болотами. Сейчас здесь кипит городская жизнь: кинотеатры, мюзик-холлы, ночные клубы, дорогие отели, — и все это появилось на месте болотной пустоши. А под городскими улицами проложена линия метро. Однажды Айседора побывала в подземном туннеле, но ей там не понравилось. Паровоз, тянувший за собой вагончики, закоптил все вокруг. Наверху было гораздо веселей. Даже замок Тауэр — мрачный свидетель многочисленных средневековых злодеяний — под усердным вниманием английских реставраторов превратился в веселую театральную бутафорию. Внутренний двор, где раньше располагался эшафот, буквально политый кровью сотен людей, обвиняемых в изменах, сейчас был засеян изумрудной, аккуратно подстриженной травкой, по которой разгуливали черные тауэрские вороны, находящиеся под особой защитой. Дело в том, что, согласно легенде, устои Британии незыблемы до тех пор, пока вороны не покинут Тауэр. Поэтому государство выплачивает гарнизону два шиллинга и четыре пенса в неделю для кормления птиц, а служащие гарнизона, в свою очередь, для большей гарантии сохранения государства и своей зарплаты подрезают воронам крылья. Завершают впечатление театральной бутафории служащие замка, одетые в красные кафтаны.

Айседоре больше нравилось бродить по еще не отреставрированным улочкам старого города. Но таких уголков в Лондоне осталось не так уж много.

Она часто заходит под своды Вестминстерского аббатства. Его изысканные готические каменные кружева настолько прекрасны, что завораживают взгляд, а внутренний интерьер просто ошеломляет. Совершенно неожиданно аббатство изнутри кажется гораздо выше, чем снаружи. Сотни тончайших стрел устремляются от колонн к центру купола. Разноцветные солнечные лучи падают сквозь многочисленные витражи на желтый мрамор. Айседора подолгу бродит здесь, переходя от колонны к колонне. Собственное тело кажется ей невесомым, как будто оно парит среди каменных кружев…

Но, к сожалению, безмятежности привольной жизни скоро приходит конец. Раздраженная хозяйка выдворила семейство Дункан из комнаты, так как они не могли расплатиться за проживание. Итак, даже жалкая меблированная комната была потеряна.

Из книги «Моя исповедь»:

Мы шли по улицам Лондона без денег, без друзей, не имея средств, чтобы найти приют на ночь. Мы пытались устроиться в двух или трех гостиницах, но всюду требовали деньги вперед, ссылаясь на отсутствие вещей. Нам ничего больше не оставалось, как расположиться на скамейке Зеленого парка, но оттуда нас прогнал полицейский. Так продолжалось три дня и три ночи. Мы питались булочками за пенни, проводили дни в Британском музее. Такова уж была наша поразительная жизнестойкость.

Вследствие отчаянного положения в голове Айседоры возникает абсолютно шальная, а потому, как это ни парадоксально, вполне реальная мысль: проникнуть в один из самых фешенебельных отелей города. При помощи незначительных ухищрений всем членам семейства удалось привести свой внешний облик в относительный порядок и придать себе уверенный и независимый вид — так они стали похожи на богатых американских туристов. Последние деньги ушли на то, чтобы нанять великолепный экипаж, который, проехав полтора квартала, остановился у дверей шикарного отеля. Дальше все прошло как по нотам: Айседора высокомерно сообщила швейцару, что необходимо встретить их багаж, который должен прийти следом, и потребовала немедленно предоставить номер. Она добавила, что оформление и оплата последуют позже, так как сейчас они слишком сильно устали и не в состоянии заниматься такими пустяками. Ни у кого из администрации отеля не возникло и тени сомнения относительно платежеспособности новых посетителей.

Никакой полет фантазии не может представить того блаженства, которое испытало измученное и голодное семейство, перешагнув порог своего номера. Только мать была несколько смущена данной ситуацией, но дети вскоре успокоили ее:

— Мамочка, смотри, какие постели белоснежные, белье хрустит и вкусно пахнет! Мы здесь просто чудно отдохнем, — журчит своим голоском Элизабет, подсев под бочок к маме.

Айседора, широко раскинув руки, кружится посреди комнаты и, заливаясь радостным смехом, выкрикивает:

— Мамочка, голубушка моя, мы будем принимать горячую ванну! Я проберусь к тебе и потру спинку! — Ха-ха-ха! Ведь, согласись, горячая ванна — самое удивительное чудо на свете… А Раймонд уже наполняет ванну водой, и из дверей валит клубящийся пар. Идиллия!

Их каждодневный жалкий и неопрятный быт на время отступает в сторону. День завершается великолепным ужином с бутылкой дорогого вина и множеством яств, заказанных прямо в номер.

А под утро они тихонько покидают свой неожиданный приют, не имея в кармане ни одного пенса.

Утреннее солнце предвещает хороший денек, и семейство принимает решение отправиться в Гайд-парк. Они идут мимо Букингемского дворца и под сводами торжественных ворот входят в парк, попадая в совершенно иной мир, — здесь создана иллюзия нетронутой природы. Обширные лужайки, покрытые густой травой, разделены небольшими островками деревьев. В парке нет слишком тенистых аллей — англичане ценят солнечный свет и очень любят отдыхать на открытых полянках. Но в эти ранние часы еще никого нет. Лишь несколько всадников гарцуют вдоль изгороди.

Айседора ложится прямо на траву, остальные члены семейства располагаются рядом, и все вместе продолжают досматривать сладкие сны, принесенные сюда из душистых постелей отеля.

Разбудил их громкий голос очень высокого худощавого человека с пышной рыжей шевелюрой. Он выступал на асфальтированной площадке Спикерс-корнер, предназначенной для всех желающих поведать что-либо свету. Случалось, что проповедник несокрушимых истин произносил их в гордом одиночестве, но этот молодой человек сумел собрать вокруг себя небольшое количество людей. Рыжеволосый со страстной убежденностью говорил о национальной независимости англичан.

Через несколько лет она познакомится с оратором, чей монолог ей довелось услышать, — Бернардом Шоу. Но в тот день Айседора еще не знала, что встретила великого писателя. Зато буквально через несколько часов она познакомилась с Патрик Кэмбел, женщиной, в которую Шоу был влюблен и которую считал лучшей актрисой Англии.

Мать предложила использовать площадку Спикерс-корнера для их собственного импровизированного концерта. Консервативные англичане довольно снисходительно отнеслись к неожиданному нарушению вековой традиции. По всей вероятности, на этой площадке впервые давали концерт, а не произносили речи. Семейству Дункан своим импровизированным выступлением удалось привлечь зрителей и собрать небольшую сумму денег. Во время концерта к выступающим подошла красивая женщина в большой черной шляпе. Она отличалась царственной красотой: роскошными черными волосами, огромными черными глазами, молочным цветом кожи и шеей богини. Это и была Патрик Кэмбел.

Бернард Шоу написал для нее роль несравненной Элизы Дулитл. Писатель признавался, что она была великой чаровницей. Непонятно, каким образом удавалось ей производить на людей столь сильное впечатление, но уж если она хотела покорить, то благодаря своему природному обаянию у нее это получалось без каких-либо усилий.

Патрик Кэмбел подошла к танцующим Айседоре и Раймонду и спросила:

— С какой части земного шара вас сюда занесло, мои милые?

— С луны, а не с земного шара, — ответила Айседора.

— С луны так с луны… Во всяком случае — вы прелестны. Не зайдете ли вы ко мне?

Из книги «Моя исповедь»:

Мы все буквально в нее влюбились, и эта встреча окончательно спасла нас от мрачного настроения. В нашей судьбе произошел перелом. Госпожа Патрик Кэмбел была очарована моим искусством. Она снабдила меня рекомендательными письмами.

С этого вечера я стала получать приглашения во многие известные дома. Один день я танцевала перед коронованными особами у леди Лаутер, а на другой день нам нечего было есть, так как платили мне далеко не всегда. Хозяйка дома говорила: «Вы будете танцевать перед герцогиней такой-то и графиней такой-то, на вас будет смотреть такое изысканное общество, что вы сразу завоюете себе признание в Лондоне».

Помню, как на одном благотворительном вечере, на котором я танцевала в течение четырех часов, титулованная устроительница в виде награды собственноручно налила мне чаю и положила клубники, но я так плохо себя чувствовала после нескольких дней голодовки, что ягоды с жирными сливками привели меня в очень плачевное состояние. А другая дама подняла целый мешок, наполненный золотом, показала его мне и сказала: «Посмотрите, какую уйму денег вы помогли собрать для нашего приюта для слепых девушек». Мать и я были слишком чувствительны, чтобы говорить этим людям, как жестоко они поступают.

И все-таки семейству удалось заработать небольшую сумму денег. Они сняли недорогое ателье, взяли напрокат рояль, купили несколько недорогих раскладных кроватей и постельные принадлежности. В это время Элизабет получила предложение работать в нью-йоркской танцевальной школе и вскоре уехала туда, чтобы иметь возможность материально поддерживать семью. Раймонд же с Айседорой в свободное от репетиций и концертов время продолжали впитывать в себя знания, которые успела накопить для них старушка Европа.

Чаще всего они бывали в Британском музее. Здесь брат и сестра впервые увидели подлинные греческие скульптуры, мраморы Парфенона, творения Фидия. Раймонд делал множество зарисовок с греческих ваз и барельефов, Айседора изучала несравненную пластику древних фигур. Она испытывала священный трепет перед этими великими памятниками искусства.

Часто Айседора приходила в читальный зал Британского музея. Это было огромное, очень высокое помещение круглой формы, покрытое обширным куполом, в центре которого находился стеклянный фонарь, пропускавший свет. По краям купола шли ряды стрельчатых окон, а стены были сплошь заставлены стеллажами с книгами, сверкающими дорогими, тисненными золотом и серебром корешками. В центре зала стояли полукруглые столы для библиотекарей — священный алтарь знаний. Читательские же столы лучами отходили от центра.

Когда Айседора входила в этот зал, у нее перехватывало дыхание. «Господи, я могла бы всю свою жизнь посвятить этим книгам, если бы не моя любовь к танцу. Когда я состарюсь и прекращу выступать — вернусь сюда снова и остаток дней проведу в этом удивительном храме, где тихий шелест страниц сможет заменить мне все», — несколько выспренно думала молодая девушка.

Чтение было ее страстью; увлекшись книгой, она забывала обо всем на свете. Обстановка этого читального зала способствовала ее погружению в мир философских рассуждений великих мыслителей всех времен и народов. Айседора пыталась найти в их работах ответы на мучающие ее вопросы. Она соглашалась с Платоном, что идеальный человек должен соединять в себе безупречную физическую красоту тела, нравственное благородство и глубокий ум. «В свою очередь, гармония внешнего и внутреннего не означала скучного однообразия и прописных истин. Наоборот, разные и как будто противоположные друг другу свойства только и создавали истинную гармонию». Философ Гераклит поддерживал Платона: «Все расходящееся сходится, и из разных тонов образуется прекраснейшая гармония, и все возникает через борьбу». Айседора разделяла взгляды Платона и Гераклита. Гармония телесного и духовного — идеал ее жизни.

А вот взгляды некоторых философов, касающиеся вопросов искусства, вызывали у нее некоторое недоумение. Платон — идеалист во всем. Красоту окружающего материального мира он воспринимает как подражание красоте вечных идей, к которым этот мир стремится приблизиться. Художнику же остается только подражать. А можно ли назвать подлинным мастерством то, что само по себе является несовершенной копией и слабым отблеском высшей красоты неподвижного мира идей? Художник обречен на роль недостоверного подражателя. И лишь потеряв разум, впав в безумие, он открывает неожиданный мир идеальной красоты и, забыв о жалком подражании и правилах искусства, становится творцом, вдохновленным музами. Но как редко это бывает! И какой ценой это дается!

Айседора тоже не приемлет механические правила в своем искусстве, но Платон имеет в виду другое… Что же?.. Ответ на этот вопрос Айседора находит в работах Аристотеля.

Ученик Платона, он пришел к мысли, что идея присутствует в каждой материальной вещи, что идея слита с материей, находится внутри ее, а не в заоблачных высях. Аристотель вернул идею во всей ее полноте материальному миру, той земле, которую так любили и почитали греки. Этот мир лишился древних мифологических богов, но зато каждая частичка материи обрела искони присущий только ей смысл своего существования. Материя и идея стали неотъемлемы и нераздельны, определяя собой друг друга. Каждая вещь, как бы зараженная идеей, получила у Аристотеля возможность своего внутреннего, самостоятельного развития. А отсюда и художник воочию увидел красоту материи и стал познавать ее всесторонне, как истинное бытие, а не как отблеск идеального мира. Аристотель сделал шаг вперед в понимании искусства, видя в нем не ложное подражание, а творческое воспроизведение жизни.

Айседоре нелегко познавать эти истины. Что значит ее танец для мира? Дорогая ли это ненужная безделушка или «картина жизни в очистительном зеркале искусства»? Как понять, — нет, не понять, почувствовать, — что там трепещет в душе, как переложить этот трепет в пластику движений? Вопросы… вопросы… Но раз поставлены с такой остротой вопросы, значит, обязательно будут найдены и ответы. А если нет? Если нет?.. Пока же Айседора в отчаянии восклицает вместе с Сократом: «Я знаю, что я ничего не знаю…»

-…Ах, о чем же здесь говорить, я прекрасно знаю, что ровным счетом ничего не знаю, — твердит Айседора на ходу своему спутнику, высокому элегантному мужчине лет пятидесяти. — Чарлз, посмотрите вокруг, как много создано за тысячелетия! Существует ли возможность познать хоть одну миллионную долю всего этого? Я вырвалась сюда с надменной целью покорить Европу, а Европа покорила меня. Мне становится страшно от одной мысли, что я похожа на новорожденного ребенка, еще не умеющего произносить ни одного слова, но уже выставленного за порог родного дома.

— Вы знаете, Айседора, ваше смятение мне глубоко симпатично и уверяю — оно будет сопровождать вас до конца дней, и чем больше вы будете познавать — тем острее будет чувство непознанного. Это закон жизни. — Чарлз несколько снисходительно улыбнулся с высоты своего возраста, ведь Айседора казалась ему еще совсем маленькой девочкой. Он продолжал: — Только глупцу достаточно знать, что днем светит солнце, а ночью луна. И поверьте мне, для вашего искусства важно не столько знание, сколько чувственное, эмоциональное восприятие мира, чем вы несомненно обладаете, — с этими словами Чарлз подал руку Айседоре и подсадил ее на подножку экипажа. — Сейчас мы отправимся в Национальную галерею, где вы сможете дать пищу и вашей жажде знаний, и эмоциям.

Некоторое время они ехали молча. Айседора изредка поглядывала на своего спутника. Какую великолепную голову изваял Творец! Глубоко запавшие глаза под высоким лбом, классический нос и тонко очерченный рот, пышная грива седых волос и на редкость приветливое выражение лица. Странно, что среди всех этих молодых людей, которые за мной так усердно ухаживают, не нашелся ни один, кто вызвал бы во мне такое чувство искренней привязанности, как Чарлз, — подумала Айседора. — Какое наслаждение наблюдать за его жестами, походкой! Он — уходящий благородный девятнадцатый век.

С Чарлзом Галле, известным художником, директором Новой галереи, собравшей под своей крышей произведения современных живописцев, Айседора познакомилась на одном из званых вечеров. Он был очарован ее танцами, а она — его умом и благородством. Их дружба быстро окрепла, Айседора часто стала появляться в его ателье, но еще чаще они выбирались на прогулки и экскурсии.

…Залы Национальной галереи встретили их священной музейной тишиной. Переходя от картины к картине, Чарлз открывал Айседоре прелесть полотен известных мастеров. Рассказал он и об истории галереи.

— Наша Национальная галерея образовалась, увы, намного позже, нежели знаменитые мадридский Прадо, парижский Лувр или Дрезденская галерея, — говорил Чарлз, усаживая Айседору в удобное мягкое кресло для короткого отдыха. — Англия, самая богатая и процветающая страна в Европе, должна «благодарить» за это вопиющее недоразумение революцию Кромвеля.

Айседора пытается перебить Чарлза и выразить свое пламенное отношение к великой идее восстания народа, но Чарлз деликатно ее прерывает:

— Я знаю, дорогая Айседора, что вы сейчас со свойственной юности пылкостью начнете защищать революцию, но, уверяю вас, с возрастом вы поймете, что эволюционное развитие для общества куда надежнее, продуктивнее и безопаснее, чем революционное. Давайте не будем пока отвлекаться, а вернемся к проблемам нашей Национальной галереи. Итак, Кромвель обезглавил Карла I, который был страстным коллекционером и собрал в своем дворце Уайт Холл непревзойденную картинную галерею, где можно было увидеть лучшие произведения художников Возрождения. Не признанные пуританским и малообразованным правительством Кромвеля шедевры Тициана, Джорджоне, Рафаэля, Ван Дейка за бесценок были проданы и переправлены через Ла-Манш, после чего их выставили в лучших музеях Европы. Теперь вам удастся увидеть их только на материке. Айседора, я уверен, что вы станете великой танцовщицей, будете много гастролировать по всему миру, — так не забудьте навестить эти великие полотна.

До самого вечера они бродили по залам музея. Прикосновение к прекрасному привело Айседору в восторг. Она устала и эмоционально и физически, но Чарлз настаивал на необходимости закончить этот вечер в хорошем ресторане.

«Вкусная пища и тонизирующие напитки сумеют меня основательно подкрепить», — решила Айседора и согласилась.

Услужливый швейцар распахнул перед ними двери ресторана. Еще никогда в жизни она не входила в столь шикарное заведение как уважаемая посетительница, которую будут обслуживать на уровне знатных дам. Сначала она стушевалась, пытаясь скрыть свою неуклюжесть, но вскоре обрела уверенность, и ее перестала смущать галантная предупредительность официанта. Невероятно вкусные блюда и великолепные дорогие вина наконец-то избавили ее от постоянного чувства голода, ведь семейству Дункан приходилось питаться в основном дешевыми супами. Айседоре еще никогда в жизни не случалось отведывать столько вкусных вещей одновременно. Чарлз любовался искренней, непосредственной радостью этой девушки. Среди чопорных разодетых посетительниц ресторана Айседора была сама естественность.

Однако было очевидно, что возникла насущная необходимость внести некоторые коррективы и заполнить пробелы в знаниях этикета будущей великой танцовщицы.

— Айседора, — Чарлз положил свою крупную кисть с длинными пальцами на руку девушки, — мне думается, что вам необходимо научиться пользоваться столовыми приборами. Очень скоро наступит время, когда девочке из бедной семьи придется посещать великосветские приемы наравне со знатными особами, которые с младенчества имели возможность познать эти премудрости. У преуспевающей артистки обязательно появятся недоброжелатели, которые из чувства зависти будут стремиться побольнее уколоть, грубо и пошло унизить вас. Кроме того, какой-нибудь новоявленный нувориш, невежда и прохиндей, готовый предъявить иск железнодорожной компании за то, что она доставила ему копию Венеры Милосской, отбив несчастной при транспортировке руки, не упустит возможности сказать вам колкость, если вы будете неправильно пользоваться столовыми приборами. В такой ситуации вам будет неловко. Поэтому в первую очередь необходимо выучить правила этикета. А для обучения мы будем заказывать разнообразные блюда, чтобы узнать назначение каждого прибора. Да, и еще нам ни в коем случае нельзя забывать о том, как нужно пользоваться бокалами и рюмками.

Бог мой, какой удар по самолюбию Айседоры был нанесен в этот вечер!..

Еще одним близким другом Айседоры в Лондоне был в это время молодой поэт Эйнсли. Он — полная противоположность Чарлзу Галле. Скорее мальчик, чем юноша, обладатель нежного голоса и мечтательных глаз. Поэт не имел возможности угощать Айседору в дорогих ресторанах, зато часто угощался скромным обедом бедной танцовщицы. Он никогда не забывал принести Айседоре маленький букетик цветов, считая этот знак внимания своим священным долгом.

Чарлз и Эйнсли недолюбливали друг друга и старались не встречаться. Поэт не понимал, как можно проводить столько времени со стариком, а художник удивлялся, что развитая девушка находит в обществе молокососа. Но она была счастлива с ними и, право, не могла сказать, в кого больше влюблена.

Кроме букетика цветов Эйнсли приносил с собой несколько томиков стихов, и вместе они читали:

Бдительная мать, считающая своим долгом присутствовать при визитах Эйнсли, часто засыпала. Но однажды, услышав слова «юных тел нагая белизна», она вздрогнула, очнувшись от дремы, и укоризненно посмотрела на дочь. Ей кажется, что молодой девушке непристойно слушать такие строки. Айседора подходит к ней, заботливо укрывает ее пледом, прижимает седеющую голову к своей груди и шепчет на ухо сонет Шекспира:

Айседора поднимает в глазах матери звание поэта от певца «нагих тел» до хранителя красоты, и мать успокаивается, засыпая уже крепким сном.

— Бедная моя мамочка, у тебя уже не те силы… Нежная моя мамочка, как хотела бы я поселить тихий покой в твоем сердце, но я знаю, что никогда не смогу преподнести тебе этот подарок, — шепчет Айседора, — ведь ты сама прекрасно знаешь мою буйную неспокойную душу.

Поэт дотрагивается до кончиков пальцев своей возлюбленной и нежно целует ее в щеку рядом с уголком губ. Только и всего… И чего волнуется мама? Потом он снова листает томик стихов.

В сонете Шекспира еще благоухает лето, а в Лондон пришла грустная осень. Туман уже не навевает загадочных сказок, а тяжелой серой массой заполняет город. На деревьях нет ни одного желтого листика, который скрасил бы осеннюю блеклость. И дворники, блюстители чистоты, отнюдь не поэты — они тщательно все выметают и сжигают…

Пора, пора уезжать. Тоска становится невыносимой. Раймонд первым покидает Лондон, отправляется в Париж. Весной за ним перебираются туда и Айседора с матерью.

Париж…

1900 год…

Весна…

Всемирная выставка… Начало века и начало эры электричества. Ночной Париж залит светом, даже на деревьях висят гирлянды маленьких ярких электрических лампочек. Они подсвечивают нежную молодую листву, первые бутоны цветов. И не понять — Весна или Рождество справляют свой праздник, а может быть, они слились воедино, забыв о временах года…

Париж от радости сходит с ума,

Когда приходит Весна,

Она —

дитя его безрассудной любви,

И Париж пишет имя ее на стенах, до самых крыш,

Как сердечко, на каждом дереве вырезает,

И на каждом камне читает каждый квартал:

Большой Весенний Бал!

Айседора бродит одна по удивительным улицам праздничного города. Самое изысканное общество Парижа восторженно принимает ее выступления, множество легкомысленных поклонников мечтают прикоснуться к краешку ее легкой туники, а она в одиночестве бродит по городу влюбленных.

Навстречу ей идут двое: он что-то ласково шепчет своей девушке, нежно прикасаясь губами к ее ушку, а у нее лицо светится улыбкой…

«Боже мой, как я хочу любви, Боже мой, сделай меня такой же счастливой, Боже мой…» — заклинает Айседора. Но судьба преподносит ей пока лишь интеллектуальные увлечения, которыми она, впрочем, дорожит не меньше, чем сердечными.

Большим ее другом становится Андре Бонье. Он низкого роста, на его круглом бледном лице неуклюже сидят очки, но что за ум вложен в эту голову! Блестящий, искрометный ум! Андре, автор книг о Петрарке, помогает Айседоре выучить французский язык. Они часто читают отрывки из произведений Мольера, Мопассана, Флобера.

Из книги «Моя исповедь»:

Эта странная и страстная дружба продолжалась уже более года, когда я, в невинности моего сердца, решила придать ей другой характер. Я купила бутылку шампанского и поставила ее с двумя бокалами на столик, убранный цветами, надела прозрачный хитон и, украсив волосы розами, стала поджидать Андре, чувствуя себя, точно Таис. Он пришел, казался удивленным и растерянным и почти не притронулся к шампанскому. Я ему танцевала, но он выглядел рассеянным и вдруг ушел, объяснив, что ему предстоит много писать в этот вечер. Оставшись одна с розами и шампанским, я горько заплакала.

Если вспомнить, что тогда я была молодая и замечательно хорошенькая, трудно дать объяснение этому случаю, и действительно, я так его и не разгадала. Тогда же я могла лишь в отчаянии думать: «Он меня не любит». И из чувства уязвленного самолюбия, самой себе назло, я стала кокетничать с другим поклонником — высоким, светловолосым, красивым и настолько же предприимчивым в области поцелуев и объятий, насколько Андре был сдержан. Но и этот опыт окончился неудачей. В один прекрасный вечер после обеда с шампанским в отдельном кабинете он повез меня в гостиницу и записал нас как супругов X. Я дрожала, но была счастлива. Наконец-то я узнаю, что такое любовь. Я оказалась в его объятиях, унесенная вихрем страстных ласк, с бьющимся сердцем, с каждым нервом, отвечающим на призыв любви, со всем своим существом, тонущим в безумном счастье; я пробуждалась к жизни, я ликовала — и вдруг он резким движением поднялся и, падая на колени перед кроватью, воскликнул в невероятном волнении: «О, но почему вы мне не сказали? Ведь я был близок к преступлению! Нет, нет, вы должны остаться невинной. Одевайтесь, одевайтесь скорей!..»

И, не слушая мои протесты, он накинул на меня пальто и, выйдя из гостиницы, поспешил усадить в экипаж. Всю дорогу домой он вслух проклинал меня.

Таковы были первые приключения моей юности у границ той неведомой страны, которая называется Любовью. Я мечтала войти в нее, но она долгие годы оставалась для меня закрытой благодаря трепетному отношению ко мне поклонников. И, к тому же, я была детищем американского пуританизма. Америка сформировала меня, как и большинство своей молодежи, пуританкой, мистиком и человеком, стремящимся скорее к героизму, чем к чувственности.

Что является причиной нашего пуританства, если сравнивать его с французским поклонением чувственности: великая ли и суровая страна, широкие ли пространства, по которым гуляют ветры и над которыми витает тень Авраама Линкольна? Можно сказать, что конечной целью американского воспитания является сведение чувственности почти к нулю. Настоящий американец не есть искатель золота или любитель денег, как о нем говорят, он — идеалист и мистик. Но я совсем не хочу сказать, что американец вовсе лишен чувств. Наоборот, англосаксы вообще, и в том числе американцы с некоторой примесью кельтской крови, в решительный момент гораздо более горячи, чем итальянцы, более чувственны, чем французы, более способны на безумные излишества, чем русские. Но привычка к раннему воздержанию заключила их темперамент в железные стены, покрытые льдом, и чувства прорываются у них только тогда, когда какое-нибудь из ряда вон выходящее событие пробивает эту непроницаемую оболочку. Можно также утверждать, что англосакс и кельт являются самыми страстными любовниками. Я знала субъектов, которые шли спать, надев на себя две пары пижам (одну шелковую для приятного ощущения, другую шерстяную для теплоты), с газетой «Тайме» и с трубкой из тернового дерева в зубах, — и вдруг превращались в сатиров, далеко оставляющих за собой греческих, проявляя такие вулканические порывы страсти, какие могли бы напугать итальянца на целую неделю!

Но это были рассуждения уже повзрослевшей Айседоры, а в то время в Париже последняя неудача в любви сильно повлияла на ее характер и направила все ее способности в сторону искусства, дававшего радости, в которых ей отказывала любовь.

Первые лучики славы уже начали согревать ее. Частые выступления, признание высшего света и богемной публики Парижа, неустанное стремление к знакомству с музеями, театрами, библиотеками наполняли ее жизнь. Часто она посещала библиотеку при оперном театре, где знакомилась с трудами о театре и танце, которые решила изучить досконально, начиная от египетских времен и до наших дней.

Только поздно вечером она возвращалась в свое меблированное ателье, снятое за необыкновенно низкую цену, потому что каждую ночь оно дрожало, словно от землетрясения, подпрыгивало и вновь становилось на место. Ночная смена типографии исправно выходила на работу и включала свои станки. Как же надо было вымотаться за день, чтобы уснуть под такой грохот! Но ко всему привыкает человек. Даже мать говорила, что типографский шум усыпляет ее.

Несколькими десятилетиями позже в том же Париже великому писателю Хемингуэю пришлось жить со своей женой и маленьким ребенком над лесопилкой. Подумать только!.. Это потом уже появились богатые виллы, а начиналось все вот так: с бедных неуютных жилищ. Всех принимает Париж в своих мансардах и дает возможность достойным осуществить свои мечты.

Однажды бедное ателье посетил краснолицый господин в пальто с дорогим меховым воротником и с бриллиантовым кольцом на пальце. Пальто он так и не снял, потому что в доме было слишком холодно — осталось мало угля, чтобы как следует протопить печку.

Господин, судя по внешнему виду, весьма основательно устроившийся в жизни, важно произнес:

— Я прослышал о ваших «босоногих выступлениях» и специально приехал в Париж из Берлина, чтобы пригласить вас в крупнейший театр-варьете.

Вся его поза, жесты, интонация говорили о высокомерной снисходительности к маленькой танцовщице.

«Босоногое выступление… босоногое выступление…» — пронеслось в голове у Айседоры. Да знаешь ли ты, сноб напыщенный, что стоит за этим босоногим выступлением? Откуда оно взялось — босоногое выступление?

А произошло следующее. В тот вечер, запомнившийся ей на всю жизнь, нервы Айседоры сдали, и ее охватила такая паника, что она не могла выйти на сцену. Айседора попросила бокал шампанского для храбрости. Когда она поднесла его к губам, рука ее задрожала, и все содержимое бокала вылилось на золотистые сандалии с длинными сыромятными шнурками. Винный запах тут же впитался в кожу. Попробовали сбрызнуть духами — не помогает. А на сцене пианист уже доигрывает вступление. Мери Дести, подруга Айседоры, лихорадочно начала расшнуровывать отсыревшие ремешки. Недоуменный пианист повторил вступление, и в конце концов Айседору вытолкнули на сцену босой. Публика была в восторге от изящных ножек танцовщицы: это было оригинально — танцевать босиком. Вот так неожиданно родилась эта находка — из панического страха актрисы перед сценой, из страха, который довольно часто испытывают актеры; да что там говорить — этот страх постоянен, и он не дает привыкнуть артисту к его великому предназначению на земле.

Высокомерный сноб так и не заметил настроения Айседоры.

Из книги «Моя исповедь»:

Он потирал руки и сиял, будто привез мне величайшее счастье, но я спряталась в свою скорлупу, как улитка, которой сделали больно, и холодно ответила:

— Благодарю вас. Я никогда не соглашусь вынести свое искусство на кафешантанные подмостки.

— Но вы не понимаете! — вскричал он. — Величайшие артисты выступают у нас и получают огромные деньги. Я же сейчас предлагаю вам пятьсот марок в месяц. Впоследствии вы будете получать больше. Вы будете разрекламированы как «первая босоножка в мире». Вы, конечно, согласны?

— Нет, конечно нет, — ответила я, начиная сердиться. — Мое искусство не для кафешантана. Так случилось, что я, маленькая необразованная американская девушка, каким-то таинственным образом нашла ключ, открывший мне сердце и разум избранного интеллектуального и артистического Парижа, — того Парижа, который в наши дни и в нашем мире является тем, чем были Афины в эпоху расцвета Древней Греции. Я приехала в Европу, чтобы осуществить великое возрождение танца, привить сознание красоты человеческого тела, а не танцевать для развлечения разжиревшей буржуазии. Когда-нибудь я приеду в Берлин и надеюсь танцевать под ваш оркестр филармонии, но в храме музыки, а не в кафешантане, наряду с акробатами и дрессированными животными. Какой ужас! Боже мой! Ни под каким видом! Когда-нибудь я приеду в Берлин и буду танцевать соотечественникам Гёте и Вагнера, но в театре, достойном их, и, вероятно, за сумму большую, чем тысяча франков.

Об этой встрече Айседора рассказала своему новому другу Огюсту Родену. Он часто приходил в ее ателье и делал зарисовки во время репетиций. Родену в то время было уже за шестьдесят; коренастый, как гриб-боровик, с квадратным лицом, черными волосами, подстриженными ежиком, с частыми вкраплениями седины, густой черной бородой — он внушал уверенность и силу.

Роден часто поглядывал из-за мольберта на танцующую Айседору и выбирал для своих рисунков наиболее интересные позы и движения ее тела. Из-под высокого лба на нее глядели то колючие внимательные глаза художника, то улыбающиеся и добрые глаза пожилого человека.

Решительное объяснение Айседоры с берлинским импресарио порадовало его. Отставив в сторону мольберт и взяв в свои грубоватые руки маленькую изящную фарфоровую чашечку с кофе, он сказал:

— Айседора, вы правы, что не торопитесь собрать вокруг себя толпу почитателей. Если ваш талант нов, не рассчитывайте вначале на большое число сторонников: наоборот, у вас будет множество врагов. Но не падайте духом. Восторжествуют первые, ибо они знают, почему они любят вас, вторые же не думают над тем, почему вы им ненавистны; первые — страстные поборники правды и неустанно вербуют новых приверженцев, вторые не проявляют ни малейшего усилия, чтобы отстоять свое ложное мнение; первые твердо стоят на своем, вторые держат нос по ветру. Победа правды несомненна. Но тем не менее вы всегда должны быть настороже и внимательно прислушиваться к различным мнениям. Учитесь определять справедливую и несправедливую критику. Принимайте справедливую критику. Вы легко ее распознаете. Справедлива та критика, которая подтверждает одолевающее вас сомнение. Но не поддавайтесь критике, которой противится ваше сознание. Не бойтесь несправедливой критики. Она вызовет негодование у ваших друзей, заставит их задуматься над сочувствием, которое они питают к вам, и они еще решительнее будут выражать свое сочувствие, когда глубже осознают его мотивы. Ну а теперь, когда я высказал кое-какие истины, выстраданные мною на протяжении столь долгой жизни, разрешите мне пригласить вас посетить со мною кафешантан, именно кафешантан. Согласитесь, нельзя любить или не любить то, чего не знаешь. Я предлагаю вам прогуляться на окраину Парижа — в очень экзотическое местечко под названием Монмартр. Там находится знаменитое варьете «Мулен Руж». Уж если вы решили изучать историю танца «от египетских времен до наших дней», то вам совершенно необходимо там побывать.

И вот воскресным утром они приехали на окраину Парижа. Патриархальный облик Монмартра — в недавнем прошлом небольшой деревеньки на окраине столицы — почти не сохранился; но кое-где еще проглядывало деревенское прошлое. По тихим холмистым деревенским улочкам с хижинами, сарайчиками и густыми садами прогуливались козы с маленькими, только этой весной народившимися козлятами. Их пасли девочки с гордым взглядом и независимой поступью жительниц гор. Айседора и Роден долго любовались их грациозными играми.

Центр Монмартра уже ничем не напоминал деревню. Тишиной, широким горизонтом, открывавшимся с холма, каким-то особенным освещением, а также дешевизной жизни Монмартр привлекал многих художников. Постепенно то тут, то там появились мастерские.

Айседора и Роден поднялись на вершину холма, к церкви Сакре-Кер, и долго гуляли вокруг нее — отсюда открывался удивительный вид с одной стороны на Париж, а с другой — на луга, леса и деревеньки, которые раскинулись за городской чертой.

Потом они бродили по небольшой площади среди художников, расположившихся здесь со своими мольбертами и уже готовыми работами. Айседора с изумлением рассматривала эти картины — такая выставка на открытом воздухе была приятной неожиданностью. Надо сказать, что настроение у них было отменное, они много шутили и искренне радовались своим удачным каламбурам. Наконец Айседора выбрала художника, работы которого ей больше всего понравились, и присела на маленькую табуреточку, чтобы позировать. Ветер развевал ее пышные волосы — так и запечатлел ее художник, молодой человек с утонченными чертами лица. Портрет с Монмартра остался у Айседоры на память об этом удивительном дне.

Потом, почувствовав жажду, они заглянули в кабачок «Большая пинта», где выпили по кружке пива и подкрепились хорошей порцией сосисок с острым соусом. Затем, уподобившись заправским гулякам, они посетили и другие кабачки — «Таверна гвоздя», «Самая большая пивная кружка», «Ша-Нуар». Здесь, в «Ша-Нуаре», собирались поэты, куплетисты, художники. Дым, как говорится, стоял коромыслом. Все одновременно пили, курили, говорили, не слушая друг друга. Настоящая богемная атмосфера окружала художника и танцовщицу…

У Айседоры от выпитого пива и густого табачного дыма, повисшего в воздухе непроглядным туманом, закружилась голова. Роден вывел ее из кабачка, и они прошли по площади Пигаль к небольшому фонтану. Здесь заканчивалась распродажа разнообразных экзотических вещей. Огюст выбрал для Айседоры шляпку с перьями и букетиками цветов. В этой шляпке она органично вписалась в разномастную толпу вечерней площади. Уличные женщины, какие-то темные личности, парни, жившие неизвестно на какие средства, бездельники, поэты, анархисты, молодые художники в широкополых шляпах, натурщики и натурщицы, отдыхающие после работы, нищие сицилианцы в красочных лохмотьях, изображавшие бога, неаполитанки, готовые с одинаковой легкостью продать себя и позировать для мадонны, красавчики в узких брючках, одинокие дамы — последовательницы Сафо — и разные другие «феномены» населяли Монмартр. Настоящий «двор чудес» — средневековый парижский квартал, служивший притоном нищих и проституток.

Бродить здесь было чрезвычайно интересно, но в конце концов Айседора с Роденом достигли окончательной цели своего сегодняшнего похода — кабаре «Мулен Руж», на фасаде которого вращалось мельничное колесо, напоминавшее о бывшей здесь некогда деревне.

Огромная афиша с нарисованной танцовщицей, которая, приподняв веер своих многочисленных юбок, высоко выкинула стройную ногу, потрясла Айседору.

— Бог мой, как хотелось бы мне иметь подобную афишу! — сказала она Родену.

— Да, это шедевр, истинный шедевр кисти одного замечательного художника, — ответил неожиданно погрустневшим голосом Роден. — Но для вас, Айседора, он уже не сможет создать такую афишу. Недавно он умер в невыносимых муках от тяжелой болезни. Вы что-нибудь слышали о Тулуз-Лотреке?

— Нет.

— Страшная, непредсказуемая судьба была у этого человека. По рождению он граф, но прожил свою жизнь среди богемных гуляк и проституток и закончил ее, не дотянув до сорока лет, как я уже сказал, в страшных мучениях. В юности коварная болезнь исказила его хрупкие кости, сделала карликом и уродцем. Ему пришлось прикладывать большие усилия, чтобы не обращать на себя внимание окружающих, находить различные способы забыться: пить, наряжаться на карнавалах то женщиной, то японцем, жить в публичных домах, дружить и спать с проститутками, но главным его увлечением была работа. И вот эта афиша, так вас изумившая, — его произведение. В кабаре «Мулен Руж», в этой лихорадочной, возбужденной, накаленной атмосфере Лотреку дышалось легко и свободно. Он сидел за столиком, смотрел, пил вино и делал наброски. Одной линией передавал контуры фигур, головы; не переставая рисовать, пил, продолжая пить — рисовал и все время смотрел на людей, которые толпились в зале, изучал вызывающие жесты женщин, налитые кровью лица мужчин, и от его взора не ускользало ни перемигивание, ни вспыхивающие романы, ни заключавшиеся здесь же сделки, ни мимика лиц, ни циничные позы танцующих. Здесь Лотрек сталкивался с проявлением животной, ничем не прикрытой человеческой натуры, и в зале не было другого такого страстного наблюдателя, как он. Наблюдателя ли? Нет, всем своим существом он принимал участие в этих танцах, в бурном, чувственном возбуждении, доходившем до пароксизма, всем своим существом он окунался в этот разгул. Во всех этих мужчинах и женщинах, на лица которых наложили свой отпечаток разврат и пороки, он видел отражение своей собственной исковерканной жизни. Его пленяло это людское дно. Он упорно возвращался сюда, оно навсегда завладело им. Здесь, в этом храме движения, было сосредоточено все, что волновало его исстрадавшуюся душу. Такова была судьба Тулуз-Лотрека… Но, Айседора, нам надо торопиться, представление скоро начнется, и необходимо поскорее занять столик, иначе мы рискуем пропустить это чудесное зрелище.

При свете газовых рожков, под оглушительные звуки порывистой музыки менялись фигуры кадрили, в вихре танца взлетали юбки и на мгновение мелькало розовое пятно — кусочек обнаженного тела. Айседору сначала шокировали пронзительные звуки музыки, пошловатые двусмысленные позы танцовщиц, их резкие гортанные вскрики. Она оглядывалась на толпящихся в зале людей. Чуть в стороне стоял комиссар полиции, с унынием поглядывавший на вертящиеся юбки, но стоило ему повернуться к девицам спиной, как они, воспользовавшись этим, задирали свои ножки в черных ажурных чулках, на которых красовались нежного цвета подвязки, немножко выше… Грубоватая забористая музыка горячила кровь.

— Вы знаете, Огюст, у меня возникло непреодолимое желание присоединиться к этому канкану. Как странно — тут пахнет развратом и… детством. Они испытывают такое же непосредственное чувство безграничного счастья, какое умеют испытывать только дети. Спасибо, Огюст, что вы мне подарили сегодня Монмартр, Тулуз-Лотрека и «Мулен Руж».

Прошло несколько недель со дня путешествия на Монмартр… Айседоре очень хотелось еще раз встретиться с Роденом, но он больше не появлялся в ее ателье. Она тосковала по нему, по ощущению душевного единения, которое возникло у них в тот день и которым она очень дорожила. А быть может, она обманывала себя, и это состояние влюбленности не давало ей покоя?..

Наконец она решилась сама, без приглашения отправиться к нему в мастерскую. К двери, в которую она постучала, долго никто не подходил, и Айседора подумала, что Родена нет дома. Но когда она уже собиралась уйти, художник сам открыл двери. Айседора растерялась. Перед ней стоял совсем иной Огюст Роден: рабочая испачканная блуза, в руках тряпка, которой он стирал с рук глину, всклокоченные волосы и растрепанная борода.

— Ах, это вы, Айседора. А я, признаться, никого сегодня не ждал и не хотел открывать двери. Но, ради бога, не смущайтесь, проходите. Я вам очень рад, действительно очень рад, — с этими словами Роден провел ее в свою мастерскую.

У Айседоры сжалось сердце. Она, маленькая танцовщица, в мастерской великого художника!.. Забылись ее тоска и влюбленность. Непередаваемый восторг испытала она, оказавшись здесь, и одновременно — скованность. Та искренность в их отношениях, которая была в монмартровский день, куда-то исчезла — Роден мгновенно поднялся на недосягаемую высоту художественного Олимпа.

«Как я посмела прийти сюда без приглашения!» — ужаснулась незваная гостья.

— Господи, дорогая моя Айседора, чего вы так перепугались, — рассмеялся Роден. — Вы, надо сказать, пришли как нельзя кстати. Я собирался передохнуть и попить чая. Вы составите мне очень приятную компанию. Еще раз прошу вас — не надо смущаться. Мы ведь с вами друзья? Так или нет?

Чай с Огюстом Роденом пила уже прежняя жизнерадостная и чуть-чуть влюбленная Айседора, удобно расположившаяся около уютно потрескивающей фаянсовой печки.

Когда чаепитие закончилось, Роден сказал: — А теперь я вам покажу свою мастерскую — отель «Бирон». У меня здесь настоящий музей, и вам, я думаю, будет интересно. — Роден повел Айседору по огромным залам. — Это здание я снял за смехотворную цену у монахинь, оставивших его в совершенно запущенном виде. С тех пор более пятнадцати лет я обустраиваю его и постоянно пополняю свою коллекцию скульптур. Здесь, в обществе молчаливых пришельцев из прошлого, я освобождаюсь от нервного напряжения, вызванного работой. А надо сказать, что трудиться я люблю безумно. К сожалению, большинство людей ненавидят и презирают свое ремесло, занимаются им только ради куска хлеба насущного. Я же, еще раз повторяю, безумно люблю свою работу и утверждаю, что мир будет счастлив только тогда, когда у каждого человека будет душа художника; иначе говоря, когда каждый будет находить радость в своем труде.

В юности я был хилым и страшно изможденным, причиной чему послужила моя бедность, однако сильное нервное напряжение и горячность побуждали меня трудиться без отдыха. Я никогда не курил, чтобы не отвлекаться от работы ни на минуту. И трудился по четырнадцать часов ежедневно, отдыхая лишь по воскресеньям. Тогда вместе с женой мы шли в какой-нибудь кабачок, где заказывали грандиозный обед за три франка на двоих, и этот обед был нашим единственным вознаграждением. До пятидесяти лет я испытывал все тяготы нужды, и только то счастье, которое мне давала работа, помогало мне переносить их. К тому же, когда я не работаю, я скучаю; мне тошно жить, ничего не создавая. Правда, я не жду теперь омнибус, как раньше, но в остальном ничего больше в моей жизни не изменилось. Деньги приходят слишком поздно, и мы, по крайней мере некоторые художники вроде меня, до сих пор не можем привыкнуть к их власти. Мне глубоко импонирует то, что вы не стремитесь к скорому обогащению, а стараетесь как можно глубже, через историю, литературу, искусство познать природу своего, именно своего танца.

Айседора с Роденом рассматривали античные статуи, бронзовые скульптуры из Камбоджи, изделия из терракоты Танагры и Нижнего Египта, резные геммы из Фив, ассирийские стелы, покрытые изумительной лазурью. Айседора задержалась около небольшой античной копии статуи Венеры Медицейской. Дрожащими от волнения пальцами она прикасалась к мрамору, пронизанному солнечным светом.

Роден издали наблюдал, как поражена Айседора увиденным в его доме, как глубоко она чувствует всю прелесть собранной им коллекции. «Этой девочке стоит показать мой фокус, она прекрасно все поймет», — решает про себя Роден, а вслух произносит:

— Айседора, видели ли вы когда-нибудь античную скульптуру при свете лампы?

— Нет.

— Сейчас я покажу вам чудо, и вы сами увлечетесь рассматриванием скульптур при искусственном, перемещающемся освещении.

Огюст задернул тяжелые драпировки, зажег лампу и поднес ее очень близко к статуе. Айседора увидела на мраморной поверхности множество выпуклостей и легких впадин. Роден медленно поворачивал подвижный цоколь, на котором стояла Венера.

— Разве это не чудесно, — сказал он. — Признайтесь, вы не ожидали обнаружить здесь столько деталей. Смотрите!.. Видите длинную волнистую линию, соединяющую живот с бедром?.. Полюбуйтесь и великолепными изгибами бедра… А теперь вот… на пояснице, эти очаровательные ямочки.

Он говорил тихо, вдохновенно, склонившись над статуей, точно влюбленный.

— Это настоящее живое тело, — сказал он. И проникновенно добавил: — Можно подумать, что оно соткано из ласки и поцелуев. Итак, что вы думаете теперь о суждении, обычно высказываемом относительно греческого искусства? Говорят — и академическая школа особенно распространила эту версию, — что древние преклонялись перед идеалом, презирали плоть как нечто низменное, вульгарное и поэтому отказывались воспроизводить в своей работе мельчайшие детали реальной действительности.

Утверждают, что они хотели превзойти природу, создавая путем упрощения форм абсолютную красоту, которая удовлетворяет разум, но вовсе не затрагивает чувства.

Те, кто поддерживает это мнение, ссылаются на образцы якобы античного искусства. Но, исправляя природу, они, в сущности, лишь кастрируют ее, сводя к сухим, холодным, совершенно безликим контурам.

Вы только что убедились, до какой степени они заблуждались.

Греки, преисполненные благоговения и любви к природе, всегда изображали ее такой, какой видели. Творения античных художников свидетельствуют о страстном преклонении перед живым телом. Поэтому нелепо утверждать, что они им пренебрегали. Ни у какого другого народа красота человеческого тела не вызывала такой чувственной нежности. И кажется, что каждая вылепленная ими форма выражает восторженный экстаз.

Айседора была поражена увиденным. Роден отошел на некоторое время, предоставив ей возможность самой поэкспериментировать с освещением, затем вернулся с чашкой чая.

— Подкрепитесь немного, а то я вас совсем замучил своими разговорами. Но вы не представляете, как приятно видеть перед собой такого отзывчивого слушателя. Я хочу вас предупредить: Леонардо да Винчи говорил: «Избегай таких занятий, в которых плоды труда умирают со смертью труженика». Вы решились избрать стезю нематериального искусства. Ваш чувственный, эфемерный, тающий во времени танец не смогут увидеть будущие поколения. Им придется заново, по существующим о вас легендам, представлять «ваш прекрасный танец».

Айседора некоторое время сидела в задумчивости. Ей необходимо было время, чтобы успокоиться. Увиденное и услышанное взволновало ее. Роден понимал, что пока она не в состоянии продолжать беседу. Но Айседоре было что ответить, и она произнесла:

— Знаете, Огюст, быть может, я вам покажусь слишком самоуверенной, но, постигая суть танцев древних греков, я чувствую, что в прежней жизни была в Греции танцовщицей. И боги любили меня. Под аккомпанемент флейты я танцевала в их честь искренне и страстно, так, что их тела проникались радостным ритмом музыки, они плясали и смеялись вместе со мной. Сейчас я вспоминаю прошлое и пытаюсь перенести всю его прелесть в наше время. Ведь принято думать, что танец должен быть только ритмичен, а фигура и сложение танцора не имеют никакого значения; но это неверно: одно должно вполне соответствовать другому. Греки глубоко чувствовали это. Возьмем хотя бы танец Эроса. Это танец ребенка. Движение его маленьких толстеньких ручек вполне отвечает своей форме, подошва одной ноги спокойно опирается на основание, — поза, которая была бы некрасива в развитом теле; для ребенка же, которому трудно удержать равновесие, она совершенно естественна. Одна нога полуподнята; если бы она была вытянута, это было бы некрасиво: такое движение было бы неестественным и вынужденным. Танец же Сатира носит совершенно другой характер. Его движения — движения зрелого и мускулистого мужчины, они удивительно гармонируют с его телом. Во всех картинах и скульптурах, в архитектуре и поэзии, в танце и трагедии греки заимствовали свои движения у природы. Вот почему греческое искусство не осталось только национальным, — оно было и вечно будет искусством всего человечества. Вот почему, когда я танцую босая на земле, я принимаю греческие позы, так как греческие позы как раз и являются естественным положением человеческого тела на нашей планете. Во всяком искусстве нагое и есть самое прекрасное. Эта истина общеизвестна. Художник, скульптор, поэт — все руководствуются ею, только танцоры забыли ее. Хотя как раз они-то и должны ее понимать: ведь материал их искусства — само человеческое тело.

— Да, Айседора, вы абсолютно правы, — поддержал ее Роден. — Для древних греков знание человеческого тела было вполне естественным: они наблюдали его во время гимнастических упражнений, при метании диска, в вольной борьбе, в бегах, благодаря чему и художники умели хорошо говорить на языке «нагого тела». Обычно лицо считают единственным зеркалом души, а подвижность черт лица — единственным проявлением духовной жизни. В действительности же нет ни одного мускула, который не выражал бы изменений ваших чувств. Все они могут передать радость или грусть, энтузиазм или отчаяние, безмятежное спокойствие или исступление… Протянутые руки, доверчиво склонившийся торс улыбаются с такой же нежностью, как глаза и губы. Но чтобы суметь выразить состояние человека, нужна подготовка, нужно по складам вчитываться в страницы этой прекрасной книги. Художникам античного мира помогали в этом нравы эпохи. Они наблюдали за людьми и упивались красотой жизни, бьющей в них ключом; восхищались задорной грацией молодой женщины, нагнувшейся, чтобы поднять стек, нежным изяществом другой, запрокинувшей руки, чтобы поправить золотистые волосы, упругой мускулатурой проходящего мимо юноши.

Тут Роден прервал свой монолог и с беспокойством посмотрел на часы.

— Айседора, сейчас нам придется закончить нашу увлекательную беседу, ко мне должны прийти натурщики. Если вы хотите понаблюдать за моей работой, я предлагаю вам сесть в этот уголок, чтобы их не смущать и чтобы у вас не возникло чувство неловкости. Я думаю, что вам это будет интересно. В моей мастерской обнаженные натурщики и натурщицы двигаются свободно, я не принуждаю их принимать застывшие позы, а наблюдаю за их свободными, полными жизни движениями. Это помогает мне до мельчайших тонкостей изучать игру мускулов в движении. Я выжидаю, когда они примут интересную естественную позу и только тогда прошу их замереть и фиксирую ее. — Роден внимательно следил за выражением лица девушки. Ему интересна была ее реакция. — Так что, вы согласны присутствовать на моем сеансе? — спросил он.

…Подумать только, Огюст еще спрашивает. Да разве Айседора могла мечтать о таком?.. Это такое счастье — увидеть великого художника в работе… Она не в силах была произнести ни одного слова и только утвердительно кивнула головой. Роден понял, что она бесконечно благодарна ему. Он удобно устроил девушку в отдаленном укромном уголке.

В мастерскую вошли обнаженные натурщики и натурщицы. Они были веселы и непринужденны, затевали игры и представляли разнообразные сценки. Роден внимательно наблюдал за ними. Казалось, он забыл об окружающем мире. Наконец скульптор «взял кусок глины и стал мять его в руках, прерывисто дыша. От мастера излучалось тепло, словно от раскаленного горна. В несколько минут он создал грудь женщины, которая, казалось, трепетала под его пальцами. В его руках буквально оживал мертвый материал.

Когда сеанс окончился, Роден устало расположился в кресле.

— Айседора, вы могли бы подарить мне праздник, — сказал он и на мгновение прикрыл свои чуть воспаленные глаза. — Станцуйте мне сейчас среди моих сокровищ. Давайте всюду расставим свечи, и вы оживите мраморную Венеру.

В этот день в мастерской Родена Айседора создала новый танец.

Из книги «Моя исповедь»:

Он смотрел на меня горящим взором из-под опущенных век и подошел ко мне с тем выражением, с каким приближался к своим творениям. Он стал гладить мои плечи и водить руками по шее, груди, бедрам и обнаженным ногам. Он начал мять все мое тело, точно глину, опаляя меня жаром, от которого я словно таяла.

Кто смог бы описать безудержную страсть зрелого и сильного мужчины? Уолт Уитмен сумел сделать это как никто другой.

Запружены реки мои, и это причиняет мне боль,

Нечто есть у меня, без чего я был бы ничто,

Это хочу я прославить, хотя бы стоял меж людей одиноко,

Голосом зычным моим я воспеваю фаллос,

Я пою песню зачатий,

Я пою, что нужны нам великолепные дети и в них великолепные люди.

Я пою возбуждение мышц и слияние тел,

Я пою песню тех, кто спит в моей постели (о неодолимая страсть!

О взаимное притяжение тел! Для каждого тела свое манящее, влекущее тело!

И для вашего тела — свое, оно доставляет вам счастье больше всего остального!)

Ради того, что ночью и днем, голодное, гложет меня,

Ради мгновений зачатий, ради этих застенчивых болей я воспеваю их,

В них я надеюсь найти, чего не нашел нигде, хотя ревностно искал много лет,

Я пою чистую песню души, то вспыхивающей, то потухающей.

Из книги «Моя исповедь»:

Единственным моим желанием было отдать ему все свое существо, и я бы это сделала, если бы не мое нелепое воспитание, которое заставило меня отстраниться, накинуть платье на хитон и оставить его в недоумении. Какая досада! Как часто я впоследствии жалела, что мои детские заблуждения помешали мне отдать детство самому великому богу Пану, могучему Родену. Безусловно, и Искусство, и моя Жизнь обогатились бы от этого!

— Мамочка, хорошая моя, если бы ты только могла догадаться, какую замечательную новость я принесла тебе, — нараспев говорила Айседора, кружась с матерью посреди их бедного ателье.

— Айседора, успокойся, у меня голова закружится. Как бы хороша ни была твоя новость, ее не стоит омрачать моей головной болью. Ты все время забываешь, что я уже не так молода. Неужели мой внешний вид не напоминает тебе об этом?

— Внешний вид? — удивляется Айседора. — У тебя самый замечательный внешний вид. Но кое в чем ты права. Мое великолепное известие тебе следует выслушать сидя. Устраивайся-ка поудобнее на нашем стареньком диванчике. Вот так. Теперь слушай: сегодня ко мне подошел венгерский импресарио, некто Александр Гросс. Он предложил контракт, достойный большой актрисы, а не заштатной танцовщицы. Тридцать концертов в будапештском театре «Урания»! Представляешь, это чудо, просто чудо! Но, надо признаться, я высказала ему свои опасения: «Мои танцы для избранных — артистов, скульпторов, художников и музыкантов, но не для толпы». На что Александр Гросс возразил: «Артисты являются самыми взыскательными критиками, и если ваши танцы понравились им, то безусловно понравятся и широкой публике». Подумать только, я стану получать большие деньги, и мы снова сможем жить вместе всей семьей. Как в детстве. Элизабет и Августин приедут к нам из Америки. Мамочка, сыграй мне что-нибудь радостное, я хочу танцевать.

Будапешт встретил Айседору яркой весной и ликованием публики на первых же концертах. Александр Гросс не ошибся. Здесь ее ждали успех и полный аншлаг.

На одном из выступлений Айседора подошла к дирижеру и спросила, сможет ли он с оркестром исполнить вальс Штрауса «Голубой Дунай»? Он ответил утвердительно. И тогда Айседора попросила сыграть его в конце вечера. Без каких-либо предварительных репетиций она создала импровизированный танец под этот прекрасный вальс. Эффект был подобен электрическому разряду, вся публика в неистовом восторге вскочила с мест. И только после многократного бисирования танца театр перестал походить на дом умалишенных.

После столь ошеломляющего успеха Айседора с новыми друзьями и поклонниками отправилась ужинать в шикарный ресторан, где выступал цыганский ансамбль.

Что за жгучий огонь пылает в рвущейся на волю музыке! Разноцветный фейерверк широченных юбок, перезвон многочисленных монист, зажигающая пляска цыган охватывают все естество Айседоры. Она напрочь забывает об усталости, подхватывает край тоненькой туники и… античная гречанка становится вольной цыганкой. Где, когда она выучилась этим пляскам? Как гордо она держит голову, как умело вскидывает плечи — вот только жаль, что звон мониста не отзывается ей да широкая цветастая юбка не охватывает подолом огромное пространство вокруг нее. Но тут две цыганки угадывают желание Айседоры, приближаются к ней, не останавливая пляски, облачают ее в удивительную по красоте юбку и опускают на грудь тяжелую цепочку мониста. Вот почему цыгане так любят золото. Невыразимо приятное ощущение вызывают его тяжесть и прохлада на обнаженных плечах, а многочисленные шелковистые юбки так приятно ласкают ноги! «Ах, наверно, в моих жилах течет несколько капель цыганской крови, — мелькнула мысль у Айседоры. — Не иначе какая-нибудь из моих прабабок согрешила с цыганом. Спасибо ей за это». Айседора полностью растворяется в пляске, и цыгане принимают ее в свой искрящийся круг.

В самый разгар веселья к ним из ресторанной публики неожиданно присоединился молодой венгр с божественными чертами лица и стройной фигурой, голова которого была покрыта густыми роскошными черными кудрями с золотистым отливом. С него смело мог бы быть вылеплен Давид Микеланджело. Молодой человек повязал голову яркой цыганской шалью, кисти которой свисали сбоку, пристукнул каблуками и буквально ворвался в танцующий круг. «Вот уж в ком течет целый поток цыганской крови», — подумала Айседора. Они слились в таком огненном переплясе, что изумили не только публику, но и самих цыган, которые отступили в сторону, прихлопывая в ладоши, присвистывая и подхватывая мелодию одной из своих удивительных песен:

Затем песня сменилась надрывным плачем скрипки, и вскоре все смолкло. Оцепенение охватило зал, потрясенный зрелищем этой пляски. А Айседора и ее новый знакомый уже не замечали окружающих, они прошли сквозь толпу и уединились за отдаленным столиком.

Из книги «Моя исповедь»:

В тот вечер бесновавшейся толпе было суждено превратить целомудренную нимфу, какой я была, в пылкую и беспечную вакханку. Все способствовало перемене: весна, мягкие лунные лучи, воздух, насыщенный сладким запахом сирени. Дикий восторг публики, мои ужины в обществе совершенно беззаботных, чувственных людей, цыганская музыка, венгерский гуляш, приправленный паприкой, тяжелые венгерские вина, то, что впервые за мою жизнь я ела обильную, возбуждающую пищу, — все пробуждало мысли о том, что мое тело не только инструмент, выражающий священную гармонию музыки. Мои маленькие груди стали незаметно наливаться, смущая меня приятными и удивительными ощущениями. Бедра, еще недавно напоминавшие бедра мальчика, начали округляться, и по всему моему существу разлилось одно огромное, волнующее и настойчивое желание, в смысле которого нельзя было ошибиться.

С первого взгляда нас охватило безумное влечение друг к другу. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы бросить нас в объятия, и казалось, что никакая земная сила не могла бы помешать нашему соединению.

— Ваше лицо — цветок. Вы — мой цветок, — говорил он и снова без конца повторял: — Мой цветок, мой цветок, — что по-венгерски означает ангел.

До конца вечера Айседора просидела за столиком с молодым человеком. Никто из присутствующих не осмелился нарушить их уединение. Юноша оказался актером Венгерского Королевского Национального театра. Он признался, что присутствовал на концерте Айседоры и был потрясен ее чувственным исполнением танца. После концерта актер не осмелился пройти за кулисы, а поджидал ее у служебного входа, но Айседора вышла с большой компанией друзей, и он опять не решился подойти к ней; когда же компания отправилась шумной толпой в ресторан, актер последовал за ними. Ну а уж потом ангел ли, черт ли вынес его в круг цыганской пляски.

Айседора молча слушала его, наслаждаясь приятным венгерским акцентом и некоторой неуклюжестью английских фраз. А он все говорил и говорил:

— Сегодня я понял, как следует играть Ромео. С той минуты, как встретил вас, я знаю, насколько любовь должна была изменить его. Я представил это только теперь. Айседора, благодаря вам я почувствовал, что должен был испытывать Ромео. Теперь я буду играть по-другому. Да, я прозрел. Я понимаю, что если Ромео искренне любил, он произносил эти слова совсем иначе, чем я думал, когда взялся за роль. Теперь я знаю. О… обожаемая девушка, похожая на прекрасный цветок, вы меня вдохновили. Благодаря любви я стану действительно великим артистом.

Было уже поздно, публика потихоньку начала расходиться. Притомившийся цыганский хор затянул грустную песню, провожая своих гостей.

Невероятно возбужденная этим вечером, Айседора была готова идти за своим Ромео куда угодно, но он проводил ее до дома, и она опять осталась одна. «Господи, неужели я могу внушать только божественное поклонение? » — тихо плакала Айседора в подушку. Но это была ее последняя одинокая ночь.

На следующий вечер Айседора услышала тихий стук в окно, соскочила с постели и не раздумывая распахнула обе створки рамы. Ее Ромео протягивал к ней руки… Строгая мать была уверена, что ее дочь спокойно спит, а Айседора в это время шла по ночным будапештским улицам в дом своего Ромео.

Из книги «Моя исповедь»:

Я видела, что он чем-то взволнован. Он сжимал кулаки и казался больным настолько, что иногда его прекрасное лицо передергивалось судорогой, глаза казались воспаленными, а губы, которые он кусал до крови, сильно вспухшими.

Я тоже чувствовала себя больной, у меня кружилась голова, и во мне поднималось желание, которому трудно было противиться, желание ближе и ближе прижаться к нему… Наконец, потеряв всякое самообладание и словно охваченный безумием, он поднял меня и понес в спальню. Когда мне стало ясно, что со мной происходит, меня охватил испуг, смешанный с восторгом. Сознаюсь, что первым впечатлением был отчаянный страх, но затем жалость к его страданиям помешала мне бежать от того, что сперва было сплошным мучением.

Боюсь, что на следующий вечер выступление мое было неудачным, так как я чувствовала себя глубоко несчастной, но, когда после концерта я встретила Ромео в нашей гостиной, он оказался в таком блаженном состоянии радости, что я была вполне вознаграждена за свои страдания. Он постарался меня убедить, что в конце концов я узнаю рай на земле, и действительно его предсказание вскоре исполнилось.

Незаметно пролетело время, концерты в Будапеште заканчивались, и Ромео тайком увез Айседору в небольшую деревушку.

— Ты знаешь, мне кажется, что мы попали в какой-то игрушечный разноцветный мир, — сказала Айседора, оглядываясь вокруг. — Эти домики сплетены из деревянных кружев и украшены венками из цветов. Если бы, вопреки тексту Шекспира, Ромео и Джульетта смогли выбраться из могильного склепа, они сбежали бы от своих враждующих семейств именно в такую деревушку. Западные деревенские дома построены из холодного камня, а здесь — теплое золотистое дерево. Молодой актер в тон Айседоре продолжил:

— Моей Джульетте понравился этот маленький уголок земного рая! Ромео счастлив, что сумел порадовать свою возлюбленную. Благодаря старине Шекспиру он может приятно удивить ее одним из изысканнейших признаний в любви.

К недоумению немногочисленных деревенских прохожих, молодой человек опустился перед Айседорой на одно колено и прочитал монолог Ромео:

Айседора слушала своего Ромео, не замечая никого вокруг, она с легкостью продолжила эту счастливую игру: приняв позу неприступной гордыни, свысока бросила фразу своему коленопреклоненному Ромео:

Ромео разыграл оскорбленного влюбленного: «Ах ты плутовка, смеешь шутить над моими чувствами! Так смотри же у меня!» Он подхватил ее на руки, перекинул через плечо и, легонько шлепнув пониже спины, унес в небольшой домик, где гостеприимная хозяйка приготовила им комнату со старинной широкой двуспальной кроватью, огромным количеством букетов сирени в глиняных кувшинах и деревенским сытным ужином.

Ромео опрокинулся навзничь на мягкую пуховую перину и широко раскинул руки. Айседора нерешительно присела на краешек кровати. Она еще очень неуверенно чувствовала себя в новой роли любовницы. Ее смущала пылкость Ромео.

Но сегодня он был совсем другим. Он уткнулся лицом в колени Айседоры и долго так лежал, как уснувший беззащитный котенок. Потом глуховатым голосом произнес:

— Айседора, девочка моя, я хочу сказать тебе очень хорошие слова, но мне невероятно трудно это сделать… Ты испугалась моей страсти и была права. Прости меня. Я был вне себя от чувств, во мне пылал огонь страстной любви. А теперь мне хочется укачать тебя, успокоить, защитить от всех невзгод. Я благодарен тебе… нет, это слово не подходит, но другого найти не могу… Когда я понял, что никто никогда не прикасался к тебе раньше, когда я понял это… ты стала мне такой родной, такой родной… Как будто это я тебя создал… Я весь переполнен нежностью к тебе… Я люблю тебя…

Ромео приподнял лицо и посмотрел на Айседору. В его глазах блеснула слезинка.

Истинный рай на земле открылся Айседоре в эту ночь. Ромео соединил в себе нежность, страсть, предупредительность, изысканность. Утром Айседора проснулась очень рано, ее тело, казалось, потеряло земную тяжесть и легко парило в воздухе. Она испытала невыносимую радость, увидев свои волосы спутавшимися с его черными душистыми кудрями и почувствовав его руку вокруг своего тела. Айседора положила тонкую белую кисть на загорелую грудь Ромео и долго любовалась этим символом нежности и страсти.

Из книги «Моя исповедь»:

Познав желание, постепенное приближение высшей точки безумия этих часов, страстный порыв последней минуты, я уже не беспокоилась о возможности гибели моего искусства, об отчаянии матери и о крушении мира вообще. Пусть судит меня тот, кто может, а Природу и Бога винит за то, что они сотворили эту минуту более ценной и более желанной, чем все остальное во Вселенной. И понятно, что чем выше взлет, тем сильнее падение при пробуждении.

Возвращение влюбленной пары было омрачено крайним недовольством матери и вернувшейся из Нью-Йорка Элизабет. Им казалось, что Айседора совершила преступление.

«Мамочка, зачем ты так, — с обидой думала оскорбленная дочь, — ты же теряешь меня, как в свое время потеряла и отца. А как нам быть друг без друга? Я так люблю тебя! Всю жизнь мы неразлучны, и ты всегда поддерживала меня, как бы невыносимо трудно нам ни было. Почему же теперь ты не хочешь разделить со мной радость лучшего праздника в жизни? Господи! — поклялась Айседора, — если у меня когда-нибудь будет дочь, я в день познания ею любви преподнесу ей огромный букет самых прекрасных цветов. И не важно, будет ли эта любовь освящена браком или возникнет без него. При чем здесь формальности?..»

Тягостные взаимоотношения в семье удалось развеять Александру Гроссу — он устроил гастрольное турне по Венгрии.

Из книги «Моя исповедь»:

В каждом городе меня ожидала коляска, запряженная белыми лошадьми и полная белых цветов. Я садилась в нее и ехала по всему городу под крики и приветствия толпы, словно молодая богиня, спустившаяся из другого мира. Несмотря на блаженство, которое давало мне искусство, несмотря на поклонение толпы, я постоянно страдала от желания увидеть своего Ромео, особенно по ночам, когда оставалась одна. Я страдала, ожидая возвращения в Будапешт. И этот день наступил.

Ромео пришел на вокзал с букетом ярко-красных тюльпанов. Светлый элегантный костюм великолепно сидел на его стройной фигуре. Он был нежен, предупредителен и счастлив, что вновь видит свою Джульетту. Но Айседоре казалось, что в Ромео произошла какая-то перемена, которую трудно было объяснить словами.

Первое же сообщение Ромео было о том, что ему предложили в театре роль Марка Антония. Завтра начнутся репетиции.

«Вот в чем дело. Теперь он уже не романтичный Ромео, а жестокий римский полководец, — подумала Айседора. — Неужели перемена роли так могла повлиять на артистический темперамент? Подумать только, даже внешность его изменилась: взгляд стал жестче, губы сузились и их кончики чуть-чуть опустились, придав выражению лица некоторую пренебрежительность, подбородок стал твердым и волевым. Зачем ему сейчас любовь тихой застенчивой Джульетты? Ему нужно поклонение всемогущих римлян и обладание алчной и сладострастной Клеопатрой».

— Айседора, ты совсем не слушаешь меня. Я так тосковал без тебя, но, надо признаться, времени даром не терял. Мне показали славную квартирку, и я прямо сейчас хочу повести тебя посмотреть ее.

«Какое странное сочетание, — продолжала думать Айседора, — величие римского легионера и скрупулезная бытовая практичность».

— Сразу после свадьбы мы поселимся в ней, — продолжал Ромео, — а сейчас тебе необходимо сделать кое-какие распоряжения относительно ремонта и меблировки. Девочка моя, ты становишься молодой очаровательной хозяйкой.

«Я становлюсь хозяйкой?.. Какой вздор!.. — Айседора задумчиво смотрела в хвост удаляющегося паровоза. — А о какой свадьбе он говорит? Разве у нас был разговор об этом?»

— Скажи, Ромео… или нет, теперь уже Марк Антоний, — спросила она вслух, — а что мы будем делать в Будапеште?

— У тебя каждый вечер будет ложа, — ответил он, — и ты будешь ходить смотреть мою игру. Ты научишься подавать мне реплики и поможешь работать.

А как же мое искусство, моя жизнь? — подумала Айседора. Какая холодная тяжелая тоска сжимает сердце! Куда же пропала невероятная легкость любви? Вместо нее появились натянутость, неискренность слов и жестов, которые немедленно выстроили стену между ними. Первая наивная страсть и любовь Ромео изменились. Очарование последних недель превратилось в горечь утраты. Но что же я потеряла, о чем плачу? — опомнилась она. — Вот ведь он, мой Ромео… Впрочем, не надо обманывать себя — это уже не он.

Айседора присела на скамейку и написала прутиком на песке: «Я уезжаю на гастроли». Говорить она не могла. Слезы подступали к горлу, и было такое чувство, словно она проглотила толченое стекло.

На следующий день она подписала контракт с Александром Гроссом. Ей предстояли гастроли в Вене, Берлине и других городах Германии.

Но концерты в Вене не состоялись. Жестокая депрессия Айседоры вынудила Александра Гросса поместить ее в клинику. Несколько недель провела она там в полном упадке сил и ужасных мучениях. Вся радость, казалось ей, покинула Вселенную. Целыми днями Айседора лежала не двигаясь, жизнь отошла от нее, оставив ненужную телесную оболочку. Только трещинки и выбоинки на стене в это время были участниками ее безрадостных размышлений.

Из книги «Моя исповедь»:

Тогда, как и позже, я убедилась, что как бы ни были сильны чувства, мой рассудок всегда работал с молниеносной быстротой. Поэтому я никогда не теряла голову; наоборот, чем острее было чувство наслаждения, тем ярче работала мысль, и когда она достигала такого напряжения, что разум начинал непосредственно критиковать чувства, заставляя разочаровываться в удовольствиях, которых требовала жажда жизни, и даже оскорбляя их, столкновение становилось настолько резким, что вызывало стремление воли усыпить себя, чтобы притупить бесконечные нежелательные вмешательства рассудка. Как я завидую тем, кто способен целиком отдаваться сладострастной минуте, не боясь восседающего наверху критика, который стремится к разъединению и настойчиво навязывает свою точку зрения чувствам, бушующим внутри!

И все же наступает мгновение, когда рассудок кричит, сдаваясь: «Да! Я признаю, что все в жизни, включая и твое искусство, призрачно и глупо по сравнению с сиянием той минуты, и ради нее я охотно отдаюсь разврату, унижению, смерти». Это поражение рассудка есть следствие конвульсий и падение в ничто и ведет разум и дух к серьезным бедствиям.

Узнав о тяжелом состоянии Айседоры, из Будапешта приехал Ромео — нежный, внимательный, мало что понимающий в происходящем. Это была их последняя грустная встреча.

Выздоровление шло медленно, и Александр Гросс повез Айседору во Францесбад — очень дорогой и модный курорт. Бедное, поникшее существо с полным безразличием относилось к красоте местной природы, окружающим ее друзьям и лечебным процедурам. Кто знает, как пошло бы выздоровление, если бы не истощился текущий счет в банке. Возникшая необходимость пополнить его вынудила Айседору выступить во Францесбаде. Она вытащила из сундука свои танцевальные наряды, расплакалась, целуя их, и поклялась не покидать больше искусства ради любви. Скорбь, муки и разочарование в любви она решила претворить в свое искусство.

Итак, жестокая действительность, как это часто бывает в жизни, стала лучшим лекарем для человека, находящегося в депрессивном состоянии. Айседора снова вышла на сцену.

В Вене ее ждал шумный успех. Но, надо признаться, с этого времени за танцовщицей потянулся шлейф скандальных историй, зачастую выдуманных, но который, тем не менее, не оставляет ее и доныне.

Однажды вечером она обедала в ресторане в обществе Александра Гросса и его жены. Имя Айседоры в этой стране уже стало приобретать магическое значение. Люди хотели поближе увидеть своего кумира, взять автограф. Толпа прильнула к зеркальному стеклу в окне ресторана; те, кто был позади, пожелали продвинуться в передние ряды, и под их напором стекло рухнуло. Разразился скандал — хозяин ресторана остался крайне недоволен случившимся. Слава Айседоры была еще не столь велика, чтобы разбитое стекло стало достопримечательностью города и украшением ресторана.

На смену этому недоразумению не замедлила явиться следующая неприятная история.

Айседора, рожденная под знаком Афродиты, очень любила плавать и часто появлялась на пляже. Но она резко выделялась среди дам, строго одетых в черное, в юбки ниже колен, черные чулки и черные купальные туфли. Айседора этот траур совершенно не принимала. У нее был купальный костюм, состоявший из светло-голубой туники тонкого крепдешина, с глубоким вырезом, узкими перехватами в плечах, с юбкой чуть выше колен и голыми ногами. Этот ее смелый по тем временам наряд поверг общество буквально в шоковое состояние.

Эрцгерцог Фердинанд, увидевший ее, в восторге прошептал: «Ах! Как хороша эта Дункан! Как чудно хороша! Весна не так хороша, как она». Эрцгерцог познакомился с Айседорой и пригласил ее и Элизабет к себе на виллу.

Из книги «Моя исповедь»:

Весь эпизод носил совершенно невинный характер. Интерес его ко мне был чисто эстетическим, как к артистке. Но этот случай вызвал громадный скандал в придворных кругах. Знатные дамы, которые вскоре стали нас навещать, вовсе не интересовались моим искусством, как я тогда наивно предполагала, а просто хотели выяснить, что же на самом деле произошло в доме эрцгерцога.

Некоторое время спустя, когда я танцевала в Вене, эрцгерцог, окруженный красивыми офицерами и молодыми адъютантами, каждый вечер появлялся в литерной ложе. Естественно, что люди перешептывались. Но он вообще, кажется, избегал общества прекрасного пола и был вполне удовлетворен своим окружением, состоящим только из красивых молодых офицеров. Немного позже я очень сочувствовала Фердинанду, узнав, что австрийский двор постановил заточить его в мрачный замок в Зальцбурге. Возможно, он немного отличался от других, но разве бывают действительно симпатичные люди без чудачеств?

Праздные австрийские дамы еще перемывали косточки Айседоре, а она в это время уже давала концерты в Мюнхене, изучала немецкий язык и знакомилась с философией Шопенгауэра. В этот период своей жизни Айседора полностью разделяла мнение философа о том, что только жизнь отшельника позволит «целиком и полностью погрузиться в свои изыскания и занятия. Кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным».

Айседора полюбила одиночество. Ее многочисленные поклонники недоумевали, почему молодая, талантливая, прехорошенькая танцовщица игнорирует их общество. А прехорошенькая танцовщица просто пыталась разобраться в своих переживаниях с помощью философских книг. Шопенгауэр поддерживал ее пессимистические настроения — «всякое страдание есть не что иное, как неисполненное и пресеченное хотение». Желание достичь счастья становится для человека источником его мучений. И чем сильнее его воля к жизни и стремление к счастью, тем невыносимей страдания. Человеческая судьба есть лишения, горе, плач и смерть, которая в конечном итоге становится желанным событием.

«Что же это получается? — думала Айседора. — Шопенгауэр предлагает мне отречься от воли к жизни, не хотеть этой жизни, разлюбить ее. Ну уж нет, нет и нет!»

В душе Айседоры эта пессимистическая философия рождает противоположное чувство. Жить — значит радоваться, познавать и страдать, — только так и никак иначе. Она откладывает труд философа в сторону и принимает решение немедленно развеяться, а для этого едет во Флоренцию. Именно во Флоренции свет искусства ренессансных мастеров возродит и ее израненную душу.

Айседора с матерью и Элизабет несколько недель провели в восторженном паломничестве по галереям, садам и оливковым рощам Флоренции. Но более всего Айседору привлекла магическая прелесть картины Боттичелли «Весна», которая предоставляла возможность зрителям увидеть красоту идеального мира. Среди буйного пробуждения природы, водопадов цветов утонченные грациозные фигуры на картине чуть касались земли, как будто исполняли божественный танец, сотканный из света.

Из книги «Моя исповедь»:

Я долгие часы сидела перед этой картиной, пока мне не начинало казаться, что я вижу, как босые ноги танцуют и трава колышется; пока вестник радости не снизошел на меня и я не подумала: «Я протанцую эту картину и передам другим весть любви, весны и пробуждения жизни, которую я так мучительно в себе ощущаю. Я донесу до них этот восторг посредством танца». Вдохновленная картиной, я создала танец, в котором попыталась изобразить нежные и удивительные движения: волнистость земли, покрытой цветами, танец нимф и полет зефиров, собравшихся возле полу-Афродиты-полу-Мадонны, возвещающей рождение Весны символическим жестом. Я хотела постичь смысл весны, скрытый в тайне этого прекрасного мгновения. Я чувствовала, что до сих пор моя жизнь была лишь слепым исканием, и думала, что, разгадав тайну картины, я буду в состоянии указать другим путь к внутреннему богатству жизни и достижению радости. Помню, как уже тогда я думала о жизни, как думает человек, в светлом настроении отправившийся на войну, но тяжело израненный. Он, поразмыслив, говорит: «Почему бы мне не начать проповедовать другим Евангелие, которое может уберечь их от страданий?»

Из задумчивости Айседору вывел сторож-старичок:

— Синьорита, — сказал он, — вы так давно стоите около этой картины и любуетесь ею. Вы, должно быть, устали. Позвольте мне предложить вам скамеечку. Вы присядете, и вам будет удобнее. Если хотите, можете остаться здесь и после закрытия. Вот уже несколько лет я служу в этом зале, и нимфы на картине стали мне близки, как родные дочки. Каждый вечер я с трудом расстаюсь с ними.

— Спасибо, — ответила Айседора, — вы очень внимательны ко мне. — Она присела на скамеечку. — У нас с вами один предмет любви, — продолжила она. — Если бы мне когда-нибудь сказали, что человек может сотворить такое чудо — я бы не поверила. Вы знаете, я мечтаю станцевать эту картину. Я танцовщица.

— О, синьорита, это прекрасная мысль. Но, признаюсь вам, не вы первая это придумали. Моя дочка раньше танцевала ее.

— Неужели? Я хотела бы посмотреть этот танец.

— Нет, синьорита, это невозможно. Сейчас она не танцует. В ее жизни случилось большое горе, страшное унижение… — старик тяжело вздохнул. — Потрясение было так велико, что у нее отнялись ноги.

— Что же с ней случилось?

— Нет, синьорита, я не хочу об этом говорить, но поверьте мне — это было невыносимо.

— Простите, ради бога, простите меня. Быть может, я чем-то могу помочь вам?

— Синьорита, если вы придумаете этот танец, пригласите нас с дочкой посмотреть его. Я верю, что у вас должно получиться — вы так же прелестны, как эти нимфы на картине.

— Конечно же, я обязательно приглашу вас. Вам ни о чем не надо беспокоиться.

Через несколько дней Айседора танцевала во дворце очень знатной дамы. По ее просьбе прислуга этой женщины позаботилась о старичке и его дочке.

Айседора ожидала увидеть бледную утонченную девушку, а слуга вкатил в залу инвалидную коляску со стареющей, безобразно располневшей женщиной. Айседора не смогла найти нежных слов для нее, и встреча прошла сухо и натянуто. После выступления Айседора хотела исправить эту оплошность, но старичка с дочерью уже не было в зале. А через несколько дней вечером в ее номер тихо постучали. Вошел ее знакомый — смотритель зала.

— Синьорита, я хочу извиниться перед вами за то, что мы ушли с вашего концерта не попрощавшись, так сказать «по-английски». Но вы должны понять, я вижу, у вас добрая душа. Моя девочка так разволновалась, вы ей безумно понравились. Она боялась расплакаться на людях, среди таких важных господ, и попросила увезти ее. Она захотела отблагодарить вас и передала вам этот подарок.

Старичок протянул Айседоре небольшую подушечку, и она ахнула. Это был один из лучших подарков в ее жизни — водопад цветов с картины Боттичелли, вышитый шелковыми нитками.

— Синьорита, моя дочка сама вышила эту подушечку в память о понравившейся вам картине.

Очень долго, пока она не затерялась где-то в хаосе и неустройстве мировой войны, Айседора возила с собой эту вещицу, напоминавшую ей о тех прекрасных днях.

Прошло немного времени, и флорентийские каникулы пришлось прервать. Беспечность и непрактичность семейства Дункан опустошили их кошельки, поэтому возникла необходимость возобновить концертную деятельность. Александр Гросс уехал в Берлин несколькими днями раньше, чтобы подготовить гастроли. Через неделю он со счастливым видом встречал их на вокзале. Проезжая по городу, Айседора увидела, что улицы являют собой сплошную афишу, возвещающую о ее приезде.

— Александр, что вы наделали! Насколько я понимаю, вы поставили на карту все свое состояние, чтобы организовать мои выступления в Берлине? Каково же будет зрителю смотреть на одинокую маленькую фигурку среди бледно-голубых драпировок на огромной сцене оперного театра? Мы потерпим фиаско, уверяю вас, мы потерпим полное фиаско. Зритель после столь пышной рекламы не примет меня.

— Айседора, я опытный импресарио и знаю, что делаю. Если вы свое дело сделаете так же хорошо, как я свое, то мы победим.

На первом же выступлении с первой же минуты Айседора услышала аплодисменты удивленной немецкой публики. Она танцевала два часа, а публика требовала все новых и новых повторений, пока, наконец, в едином восторженном порыве не бросилась к рампе. Сотни молодых студентов вскарабкались на сцену, и Айседоре угрожала опасность быть раздавленной насмерть восхищенными поклонниками.

Когда же в конце концов ей удалось добраться до своей гримерной, там ее ждал новый сюрприз: с огромным букетом цветов на пороге стоял тот самый импресарио, который предлагал ей выступление в кафешантане. «Сударыня, — сказал он. — Я был не прав». После его ухода Айседора обнаружила в букете небольшую записку со словами: «Простите меня!»

Айседора была в восторге. Успех! Колоссальный успех! Победа! Ах, как сладко побеждать!..

Но это было еще только начало триумфа. Продолжение ждало ее у служебного входа, где неугомонные студенты, следуя очаровательному немецкому обычаю выпрягать лошадей из коляски, сами впряглись в нее и, распевая незамысловатые слова «Айседора, Айседора, ах, как жизнь хороша», освещая факелами дорогу, покатили ее по Унтер-ден-Линден. Чувство, испытываемое юной танцовщицей, должно быть, было знакомо только египетской царице, которую везли в колеснице навстречу Марку Антонию. «Да вот только Марк Антоний слишком далеко, — подумала Айседора, — но не надо сейчас об этом…» Тут студенты вывели ее из задумчивости, подхватив на руки и перенеся в студенческое кафе. Оно было устроено в подвале старинного дома. Тяжелые сводчатые потолки низко нависали над дубовыми столами. Здесь Айседору встретило безудержное веселье. Молодые люди дружным хором распевали гимн вагантов — бесшабашных средневековых студентов.

Молодые девушки в белых кружевных чепчиках и фартучках сновали между столиками, ставя на них огромные кружки с пивом и блюда с дымящимися краснокожими крабами. Студенты, рассаживаясь за массивные столы, продолжали свой гимн:

Никогда еще Айседоре не приходилось присутствовать на такой безудержно-радостной вечеринке. Салонные приемы не шли ни в какое сравнение с этим студенческим пиршеством. Она была так же молода, как они, и, пожалуй, впервые в жизни почувствовала безмятежность молодости. Песни и музыка вихрем подхватили ее и понесли в танце.

Внезапно крепкие юношеские руки подняли Айседору, и ее танец продолжился на столе. Сверху она видела ликующих студентов, которые, положив друг другу руки на плечи, раскачивались в такт музыке. Они просто сходили с ума от радости и переполнявшего их чувства полноты жизни. В танце Айседора перепархивала со стола на стол, а разыгравшиеся школяры потихоньку отрывали кусочки ткани от ее юбки и кашемировой шали себе на сувениры. Эти кусочки они привязывали на свои весьма потрепанные шляпы. Дело кончилось тем, что Айседора вернулась в гостиницу, завернувшись в скатерть. Хотя уже наступало утро, студенты не знали удержу и вновь запели одну из песен вагантов:

Они угомонились и разошлись только после того, как Айседора выбросила им из окна гостиницы все свои цветы и носовые платочки. В этот момент первые лучи солнца уже осветили печные трубы высоких берлинских крыш.

На следующий день не было ни одной газеты, которая не упомянула бы имени Айседоры. Содержание статей было самым разным: от восхвалений «божественной, святой Айседоры» до гнусного описания студенческой «оргии», которая на самом деле была невинной веселой пирушкой беззаботных молодых людей.

Неожиданно в Берлин из Америки приехал Раймонд, который очень соскучился по семье. В Америке остались дожидаться его вызова молодая жена и маленькая дочка. Раймонд был поражен тем грандиозным успехом, которого достигла Айседора за несколько лет пребывания в Европе. Казалось, что ее жизнь наконец-то встала на определенные рельсы и покатилась теперь по ним, никуда не сворачивая. Можно ли было желать большего, нежели она уже имела?

Но «накатанные рельсы» никак не соответствовали характеру семейства. Все чаще и чаще они мысленно уносились к местам, куда давно мечтали совершить паломничество, — в любимые Афины, к самому священному алтарю искусства. Кроме того, Айседора чувствовала, что она находится еще только у врат своего искусства. Чтобы открыть их, ей необходимо было побывать в тех местах, о которых она так много знала и которые считала источником своего творчества.

С трудом удалось убедить Александра Гросса прервать турне по Германии. Ему это казалось детским капризом: как можно отказаться от столь выгодных контрактов?! У Айседоры на счету лежала такая значительная сумма, что она могла позволить себе не только путешествие всей семьей, но, при желании, и строительство собственного дома в Греции или иной стране мира. А недополученные суммы по прерванным контрактам сулили еще более сказочные богатства. Но Айседора решила как можно скорее поехать в Грецию, встречи с которой она так долго ждала.

На небольшом судне семейство отправилось из Италии по бурному Ионическому морю к обетованным берегам.

Из книги «Моя исповедь»:

В конце концов с наступлением сумерек мы прибыли в Карвасарос. Все жители сбежались на берег, чтобы приветствовать нас. Сам Христофор Колумб, высаживаясь на американское побережье, наверное, не вызвал большего удивления у туземцев. Мы почти обезумели от радости; хотелось обнять всех жителей поселка и воскликнуть: «Наконец-то после долгих странствий прибыли мы на священную землю эллинов! Привет, о Зевс Олимпийский, и Аполлон, и Афродита! Готовьтесь, о Музы, снова плясать! Наша песня разбудит Диониса и спящих вакханок!»

Дорога от Карвасароса до Агрининьон идет через горы, отличающиеся дикой и суровой красотой. Утро было чудное, воздух чист как хрусталь. С юношеской легкостью резвились мы вокруг повозки, распевая песни и испуская радостные крики.

Мы завтракали в маленькой придорожной харчевне, где я впервые попробовала вина, хранившегося в античных просмоленных мехах. Вкус у него был, как у мебельной политуры, но мы, строя гримасы, уверяли, что оно превосходно. Наконец доехали до раскинувшегося на трех холмах древнего города Стратоса. Это были первые греческие развалины, которые мы увидели, и вид дорических колонн привел нас в восторг. Мы поднялись за Раймондом на западный холм к храму Зевса, и в лучах заходящего солнца перед нами вырос мираж — старый город на трех холмах во всей своей красоте и великолепии.

К храму Зевса вели ступени, высеченные в скале много веков тому назад. Древние греки никогда не позволяли себе пользоваться обходными дорогами. К вершинам гор они поднимались напрямик по этим ступеням. Сюда, к храму Зевса, люди приходили, чтобы поклониться своим жестоким богам. Только такая суровая религия могла возникнуть на скудной неблагодатной почве Греции.

В этой стране каменистые скалы и засушливый климат сделали жизнь людей невыносимо трудной. Только на время райской и мимолетной весны, когда чудно и буйно распускаются леса, здесь устанавливается солнечная благодатная погода. Но наступившее лето все сжигает. В пыли трещат цикады. Месяцами в небе нет ни облачка. На протяжении всего лета, бывает, не выпадает и капли дождя, а зимой свирепствуют грозы. Бури приносят снег, но он не лежит и двух дней. Идут страшные ливни, проносятся смерчи. Пересохшие реки превращаются в грязные потоки, бешеные струи смывают со склонов тонкий слой земли, доставленный сюда жителями в больших корзинах, и уносят его в море. Желанная вода становится бедствием. Крестьяне Греции вынуждены попеременно бороться то с засухой, погубившей их тощие злаки, то с паводками, затопившими их луга. Еще Геродот в древности говорил, что «Греция прошла школу бедности».

Айседора ходила по развалинам храма и вспоминала полный жестокости и насилия древнегреческий миф о зарождении жизни на Земле.

«Первой в начале времен возникла Мать-Земля; до нее не было ничего, была только пустая пасть и пропасть мироздания, предвечный хаос. Возникнув, она выделила из себя беспредельного Урана, то есть Небо, и покрыла себя им. И начал Уран струить на Землю живительное тепло и живительную влагу, и зазеленела Земля и стала рождать живых существ — растения, животных, а под конец и людей. В телесном же браке с Ураном родила она шесть титанов и шесть титаниц. А когда ей стало тяжело от бесконечных порождений, а Уран все еще не переставал оплодотворять ее своим теплом и влагой, она взмолилась к своим сыновьям, титанам, чтобы они прекратили это безудержное оплодотворение. Но лишь младший из них, Кронос, внял мольбе своей матери; он сверг Урана и сам со своей женой Реей стал управлять мирозданием. После времен буйного творчества настали времена мирного наслаждения; счастливо жилось тогда людям по ласковым законам Матери-Земли. Божья правда витала среди них, а Мать-Земля давала им и пищу, и знания, в которых они нуждались, как она поныне дает их живущим по ее законам детям природы. Не знали тогда люди ни труда, ни войны, ни преступлений; жили много сотен лет, а по их истечении не столько умирали, сколько тихо и сладко засыпали. Это был Золотой век. Но Кронос помнил, что он свою власть добыл силой, свергнув своего отца, Урана. Опасаясь для себя той же участи, он поглощал своих детей по мере того, как они рождались. Троих дочерей и двух сыновей поглотил Кронос, но когда Рея родила свое шестое дитя, Зевса, она спрятала его, дав Кроносу проглотить камень. И Зевс, выросший в пещере острова Крита, заставил Кроноса изрыгнуть поглощенных им детей. Вместе с ними он восстал против титанов и Земли; состоялась великая битва за власть над миром — предание называет ее титаномахией. И Зевс победил: низверженных титанов он заключил в мрачный Тартар, а людей Золотого века гневная Земля скрыла под своим покровом.

После Золотого века на Земле возникли новые люди; они жили уже не по законам Матери-Земли, а по закону Зевса, закон же этот гласил: страданием учись. Но это была жалкая жизнь: потеряв покровительство Матери-Земли, голые и беззащитные люди были слабее лесных зверей. Прометей боялся, что они погибнут раньше, чем научатся чему-нибудь. Чтобы защитить их, он похитил огонь с Олимпа и принес его людям. Получив огонь, люди научились своим важнейшим искусствам — гончарному и кузнечному; благодаря огню они стали сильнее лесных зверей. Прометей — величайший благодетель человечества. Но своим поступком он разгневал Зевса, который стал опасаться, как бы люди, обладая огнем, не сравнялись с богами: он велел распять Прометея на дикой скале.

Слуги Зевса, призванные следить за исполнением наказания Прометея, имели соответствующие имена: Власть и Насилие.

«Почему же люди воздвигли храм Зевсу, которому были глубоко безразличны их страдания, а не Прометею — другу людей?» — размышляла Айседора. Она и не заметила, что члены всего семейства Дункан разбрелись по разным уголкам разрушенного храма. Здесь, в этом священном месте, каждый из них думал о чем-то своем, глубоко сокровенном.

Айседора снова задается вопросом: почему же такой почет был оказан жестокому Зевсу?

Но тут сама природа решила подсказать Айседоре ответ. Кровавое закатное солнце простерло с запада свои лучи на сине-фиолетовую тучу, которая закрыла собой весь небосклон на востоке. Развалины храма Зевса, оказавшиеся между нереальным, жутковатым освещением на западе и тучей на востоке, расположились как бы на авансцене природной декорации. Полуразвалившиеся серые колонны приобрели красноватый оттенок и протянулись длинными тревожными тенями на безмятежную изумрудно-фосфоресцирующую траву.

Эта невероятная по своей красоте картина рождала в душе мистическое ощущение присутствия самого Космоса, незримо разлившегося в сверхъестественной декорации. Целая вселенная, полная трагической красоты, раскинулась перед присутствующими здесь невольными свидетелями.

Вокруг всё затихло — даже цикады прекратили свой постоянный монотонный шум. И вдруг неожиданно штормовой порыв ветра поднял тучу веками лежавшей здесь пыли. Когда же вихрь прекратился, Айседора увидела, что совершенно почерневшая туча успела за короткое время закрыть собою все небо. Тревожное безмолвие сменилось раскатом грома невероятной силы. И тут же стремительная молния ударила в колонну храма, превратив ее в серебристую стелу, уходящую в черную пустоту неба. В пустоту ли? А не связующая ли это нить с Зевсом-громовержцем?

«Несчастное человеческое отродье, — прогремел голос с неба, — как ты осмелилось допустить даже малейшую тень сомнения относительно строительства храма в мою честь? Разве ты не знаешь, что люди более всего преклоняются перед страхом, что только страдания и нестерпимые муки заставляют их действовать? Представь себе, что могло бы случиться с ними, если бы не закончился Золотой век. Ожиревшие голые тела людей возлежали бы на теплой груди Матери-Земли и ловили бы ртом спелые плоды, падающие им с деревьев. И вместе с их телами ожирели бы и их души. Как было бы скучно нам, богам, взирать с небес на это безмозглое стадо! То ли дело человек страдающий и борющийся со своими бедами. Какие великолепные сцены жизни показывает он нам, богам, попирающим его! Запомни, несчастное создание, люди никогда не воздвигнут храм тому, кто вкладывает в их рты плоды не возделанного ими древа!»

Новый удар грома оглушил Айседору, и молния ослепила ее. Но не страх, а восторг прикосновения к прекрасной, всеразрушающей стихии ворвался в ее душу. Даже жизнью не жаль пожертвовать за наслаждение увидеть великолепное зрелище разгневанного вселенского простора. «В мои жилы врывается эфир и огонь!» — восклицает Айседора.

Ей слышится музыка Вагнера, и она уже готова устремиться в полет среди сверкающих молний вместе с бешеной воздушной кавалькадой колоссальных фантастических амазонок — валькирий. Зевс оценил смелость маленькой беззащитной танцовщицы и не направил свои электрические стрелы в ее сторону.

Гроза отбушевала лишь к утру, и, когда сплошная чернота неба чуть-чуть окрасилась полоской восходящего солнца, Айседоре привиделась картина из платоновского диалога «Федр». Непобедимый Зевс в своей крылатой колеснице величественно следует по небесному склону, а за ним шествует воинство богов и демонов, кони которых легко возносятся к вершине неба, и сам небесный свод несет их в круговом движении. Души же бедных смертных людей то рвутся ввысь, достигая головой небес, то опускаются вниз, и кони рвут удила, не давая душам подняться на вершину. Кони несутся по кругу в глубине неба, храпят, топчут друг друга, напирают, уже возничие не могут совладать с ними. Уже ломаются безжалостно крылья. И души, отягченные тем, что есть в них дурного, безобразного, притягиваются к земле, ломают и теряют крылья, отделяются от вершины неба и возвращаются на землю, чтобы воплотиться в материальное тело и начать новую жизнь. И так целые десять тысяч лет не возвращается душа из земного плена в небесные сферы, пока вновь не вырастут у нее крылья. Только душа человека, искренне возлюбившего мудрость, окрыляется на три тысячи лет. Остальные же души отбывают наказание в подземных темницах, искупая свою причастность ко злу.

Но вот прозрачный рассвет прогнал тьму изо всех, даже самых потаенных уголков, и видение исчезло. Потрясенная Айседора спускалась с Холма Зевса, не замечая усталости и холода, который запутался в складках ее совершенно мокрой одежды. Подумать только, сам Зевс-громовержец снизошел к ней и открыл глаза на совершенно новое понимание искусства. Ей казалось, что вся прежняя жизнь спадает как шутовской наряд, и до этого момента она еще и не жила, и искусство ее было каким-то ненастоящим, игрушечным. Рвущаяся к небу необузданная душа — вот что должно стать ее сегодняшним символом.

Но надо было возвращаться к действительности. Айседора оглянулась и увидела, что члены ее семейства неуклюже спускаются со скользкого склона, и, по всей вероятности, их одолевают мысли не столь возвышенные, как у нее. Наконец они нашли себе приют в небольшой таверне у подножия холма. Там им дали теплую, просушенную у камина одежду, накормили и напоили горячим вином, а затем уложили в постели, предварительно согретые грелками с горячей водой. Все меры предосторожности против простуды были приняты, и семейство, проспав десять часов, могло уже на свежую голову решать, куда им отправиться дальше. Ни у кого не возникло никаких возражений на предложение Айседоры побывать на острове Лесбос, где два с половиной тысячелетия тому назад жила несравненная и трепетная Сафо, которая так глубоко, трагически понимала любовь.

Все существо пылающей от страсти Сафо было втянуто в мучительный магический круг любви.

Разум не в силах справиться с отчаянием и болью утраты. Сафо в порыве горя бросается в море с отвесной скалы. И ничто, кроме тонкой ткани туники, не прикрывает ее тела от жестоких ударов об острые камни в тот страшный день.

Сафо предпочла смерть, а Айседора, сумевшая, как ей казалось, вырваться из магического круга любви, продолжала жить, и жажда жизни, наполненной и стремительной, переполняла ее.

«Быть может, любовь для меня не имеет такого огромного значения, быть может, мое предназначение совсем иное — творить, — думала Айседора, — и не надо слишком часто предаваться горестным воспоминаниям? Я хочу жить! Я просто невероятно, лихорадочно хочу жить!»

— И еще я хочу уехать в Афины! — уже кричит Айседора, и ее голос несется над морем. — Я очень хочу уехать в Афины, и завтра же мы туда отправляемся!

Из книги «Моя исповедь»:

Мы сели в поезд, идущий в Афины. Он мчался по лучезарной Элладе; порой мелькала снеговая вершина Олимпа, в оливковых рощах плясали гибкие нимфы и дриады, и восторг наш не знал границ. Часто волнение достигало таких размеров, что мы бросались друг другу в объятия и начинали рыдать. На маленьких станциях степенные крестьяне провожали нас удивленными взглядами, вероятно считая пьяными или сумасшедшими. Но это было не что иное, как восторженное стремление к высшей мудрости — голубым глазам Афины-Паллады.

Вечером мы приехали в окутанные сиреневой дымкой Афины, и уже утренняя заря застала нас поднимающимися по ступенькам храма богини с сердцами, бьющимися от волнения. Из-за холма Пентеликус вставало солнце, обливая светом четко вырисовывающиеся в золотых лучах мраморные ступени. Мы поднялись на последнюю ступеньку Пропилеи и стали смотреть на храм, освещенный утренним светом. Мы помолчали, пораженные, затем разошлись в разные стороны. Божественная красота была слишком священна для слов и наполняла странным трепетом наши сердца. Теперь было не до радостных возгласов и не до объятий. Каждый искал себе места, где мог бы предаться созерцанию и часами размышлять о чем-то своем.

Отправляясь в паломничество, я не искала ни денег, ни славы. Это было путешествие, предпринятое для души, и мне казалось, что дух, который я мечтала найти, — дух невидимой богини Афины, — по-прежнему живет в развалинах Парфенона.

— Господи, как же свободна и спокойна здесь моя душа!.. — произнесла Айседора, когда вся семья в конце концов собралась на ступеньках храма. — Давайте присядем и поговорим. Я чувствую духовное единение со всеми вами, близкими мне не только по крови, но и по романтическому восприятию жизни. Признаться, я начинаю задумываться о том, зачем нам покидать Грецию, раз мы нашли в Афинах ответы на все наши эстетические запросы, что принесет нам общение с другими людьми, которые будут только отвлекать нас от наших идеалов? Я предлагаю остаться здесь, отказаться от современной одежды и облечься в туники и сандалии древних греков.

— Но современные греки могут быть этим шокированы. С давних времен они предпочитают исключительно черные платья, — возразил Раймонд.

— Не беда, ты снимешь свои галстуки и отложные воротнички, наденешь древнегреческие одежды, и современные греки, я уверена, очень быстро вспомнят свое светлое прошлое и последуют за тобой. Я предлагаю навсегда остаться здесь и дать обет безбрачия, обязательный для всей семьи, потому что новые ее члены непременно разрушат наше единство.

— Постой, Айседора, — вмешался Августин, — а как же мои жена и ребенок? Что же я, в угоду идее безбрачия клана Дункан, должен бросить свою жену и ребенка? Нет, не пойду я на это ни в коем случае!

— Августин, ты слишком поспешил с созданием семьи, это отдалило тебя от нас, но раз уж ты заключил свой брак до нашей клятвы, то останешься, конечно же, со своей семьей — обратного пути нет, — сказала мать, сглаживая категоричное заявление Айседоры. — Остальных же я призываю присоединиться к этой клятве. И должна признаться, что я несказанно рада возможности претворить эту идею в жизнь. На собственном опыте я познала, что брак — не самый лучший в мире выбор жизненного пути. И я рада, что мои дети поняли это до совершения роковой ошибки. Айседора продолжила разговор:

— Теперь мне хотелось бы затронуть практическую сторону вопроса. У меня в берлинском банке лежит достаточная сумма денег для строительства дома, который в дальнейшем мог бы приобрести очертания храма. Сейчас нам надо найти место для этого святилища.

Семейство Дункан отправилось осматривать окрестности Афин. Поднявшись на одну из возвышенностей и оглядевшись, Раймонд обратил внимание на то, что это место находится на одном уровне с Акрополем, и хотя Акрополь расположен на расстоянии нескольких километров от них, оптический эффект визуально приближает храм, и возникает впечатление, что он совсем рядом. Итак, место для строительства было найдено, период романтического приготовления закончился, и настало время на практике осуществлять свои мечты.

Из книги «Моя исповедь»:

Но купить этот участок оказалось нелегко. Прежде всего никто не знал, кому он принадлежит. Расположен он был далеко от Афин и посещался одними пастухами и стадами коз. Крестьяне чрезвычайно удивились нашему желанию купить у них землю, так как до сих пор никто не проявлял интереса к этому участку. На его каменистой почве мог расти только чертополох, воды поблизости не было, и земля не имела никакой цены. Но едва мы изъявили желание ее приобрести, владельцы-крестьяне предположили, что она очень дорогая, и запросили баснословную цену. В конце концов земля была куплена. С тех пор голый холм, расположенный на одном уровне с Акрополем, — холм, с древних времен известный под названием Капанос, — стал собственностью клана Дункан.

Наконец настал знаменательный день закладки нашего храма, и мы решили, что это великое событие надо отпраздновать с надлежащей торжественностью. Хотя, конечно, никто из нас не был религиозен и каждый отличался свободомыслием и придерживался современных научных взглядов, все же мы сочли наиболее эстетичным и подходящим к случаю, чтобы по греческому обычаю освящение закладки осуществил греческий священник. Все местное население было приглашено принять участие в торжестве.

Старый священник пришел в черной рясе и черной широкополой шляпе со свисающей черной вуалью и потребовал черного петуха для жертвоприношения. Не без трудностей черный петух был в конце концов найден и вручен священнику вместе с ножом для жертвоприношения. Толпы крестьян и избранное общество собрались к закату солнца.

Старый священник приступил к обряду с внушительной торжественностью. Когда он попросил нас указать ему точные очертания будущего храма, мы исполнили его просьбу, танцуя по линии квадрата, уже нарисованного Раймондом на земле. Он подошел к одному из больших камней, приготовленных для фундамента, и в ту минуту, когда огромный красный диск солнца скрылся за горизонтом, перерезал горло черному петуху, алая кровь которого брызнула на камень. Держа в одной руке нож, а в другой убитую птицу, он трижды торжественно обошел линию капитальных стен, после чего начал молитвы и песнопения. Он благословил все камни, предназначенные для постройки, и, спросив наши имена, прочитал длинную молитву, в которой они неоднократно повторялись. Он убеждал нас жить в новом доме благочестиво и мирно, молясь, чтобы наши потомки тоже жили в мире и согласии. После окончания обряда появились музыканты с народными инструментами, были откупорены большие бутылки вина, на вершине холма разожгли гигантский костер, и всю ночь напролет мы танцевали, пели и веселились с нашими соседями, окрестными крестьянами.

На следующий день на Капаносе приступили к строительству храма, «подобного дворцу Агамемнона». Наняты были рабочие и носильщики камней. Носильщики грузили красные камни у подножия холма и отвозили их наверх, а рабочие обтесывали бесформенные груды и складывали из них стены. Однако объем работ и их стоимость превысили предполагаемые расчеты. Кроме того, ситуация осложнялась тем, что на Капаносе полностью отсутствовала вода. Раймонд нашел людей и начал строительство артезианского колодца. Но чем глубже рыли рабочие, тем суше становилась почва. По характерным предметам, найденным при земляных работах, Айседора поняла, что раньше здесь было кладбище. Греки в свое время основательно потрудились, чтобы найти наиболее сухое место для вечного успокоения своих усопших.

И все же семейство Дункан не сдавалось. Желание построить храм с видом на Акрополь и уже затраченные средства не позволили им свернуть с избранного пути. Утро начиналось с восходом солнца. В его честь звучал гимн и исполнялись танцы. Но чем ближе лето подходило к своему зениту, тем чаще возносился к небу гимн, призывающий дождевые тучи:

Тучи воздушные, странницы неба, кормилицы всходов,

О дождеродицы, носит вас по миру ветров дыхание,

Влажнодорожные, полные грома и пламени молний!

Ваши воздушные складки таят ужасающий грохот,

Кажется, войско напало, когда раздирает вас ветер.

Ныне молю вас, о росные, ветром душистым повеяв,

Влагу — плодов пропитанье —

на мать нашу землю пошлите!

После утреннего песнопения наступало время завтрака, который состоял из чашки козьего молока и фруктов. От мясной пищи отказались все члены семейства. День проходил в трудах и постоянных хлопотах, а вечер бывал посвящен созерцательному размышлению и совершению языческих обрядов, сопровождавшихся подходящей музыкой.

Часто лунными ночами семья приходила в театр Диониса и располагалась на скамьях. Несметное множество светлячков зажигало и гасило свои фонарики, как бы посылая таинственные сигналы миллиардам звезд на иссиня-черном южном небе, а призрачные лунные лучи четко обрисовывали серебристые развалины театра.

Под впечатлением увиденной картины Раймонд встал, прошел на сцену, поднял к небу свои натруженные руки и произнес:

Мы нимфы здесь, мы звезды в тьме веков.

Сказав это, он умолк. Вновь наступила таинственная тишина, в которую неожиданно влилась едва слышная мелодия. Это был звонкий голос мальчика, который пел таким трогательным неземным голосом, какой бывает только у детей. Вскоре к нему присоединился второй, а затем и третий голос. В ночи звучала греческая песня:

Буду я Ночь воспевать, что людей родила и бессмертных,

Ночь — начало всего, назовем ее также Кипридой.

Внемли, блаженная, в звездных лучах, в сиянии синем!

Внемли! Отрадны тебе тишина и сон безмятежный,

Ты, о веселая, добрая, праздники любишь ночные,

Мать сновидений, ты гонишь заботы и отдых приносишь.

Все тебя любят, дарующую сон, колесницы хозяйку,

Свет твой таинствен, и ты по природе, богиня, двусуща —

То под землей пребываешь, то снова восходишь на небо.

Кругом бредя, ты играешь, гонясь за живущими в небе,

Либо, коней подгоняя, к подземным богам устремляешь

Бег их и светишь в Аиде опять, ведь тобой управляет

Строгий Анаки закон, что всегда и для всех неизбежен.

Ныне, блаженная, всем вожделенная Ночь, — умоляю,

Внемли с охотой словам к тебе обращенной молитвы,

Мне благосклонно явись, разогнав мои страхи ночные.

Невольные слушатели были буквально околдованы неожиданно услышанным пением. Семейство Дункан познакомилось с исполнителями гимна, и с тех пор почти все афинские мальчики участвовали в песнопениях при луне. Айседора устраивала конкурсы в театре Диониса. Под влиянием щедро раздаваемых драхм непослушные мальчишки с увлечением исполняли древнегреческие гимны. Ничего более изумительного, казалось, невозможно было бы услышать. Хор мальчиков наконец открыл Айседоре долго ею отыскиваемую Мекку, великую Элладу, где ее сопровождали тени великих авторов: Эсхила, Эврипида, Софокла и Аристофана. Со временем окончательно сформировавшийся хор из десяти исполнителей изредка выступал с Айседорой для греческих зрителей на небольших сценах.

Из книги «Моя исповедь»:

Тогда Афины, как обычно, были охвачены революционным брожением. В данном случае революционная ситуация возникла из-за разногласий королевского двора и студенчества относительно того, какой язык должен быть принят на сцене: древне- или новогреческий. Толпа студентов ходила по улице со знаменами, требуя введения древнегреческого языка. Однажды демонстранты окружили наш экипаж и приветствовали нас, одетых в туники, приглашая присоединиться к их шествию, что мы охотно сделали из любви к Древней Элладе. После этой встречи студенты решили устроить представление в городском театре. Десять греческих мальчиков, одетые в пестрые, свободно ниспадающие хитоны, пели на древнегреческом языке хоры Эсхила, а я танцевала, что вызвало бурю восторгов среди студентов.

Когда король Георг услышал про манифестацию, он выразил пожелание, чтобы спектакль был повторен в Королевском театре. Но представление в присутствии двора и иностранных послов не вызвало такого пылкого энтузиазма, какой царил в народном театре. Аплодисменты рук, затянутых в тонкие лайковые перчатки, не вдохновляли.

Но время счастливого единения в Древней Элладе летело со стремительной быстротой. С еще большей скоростью таяли деньги на счетах в берлинском банке. Строительные работы были весьма далеки от своего завершения, что привело к необходимости немедленного разрешения финансовых проблем. Следовало поторопиться с заключением новых контрактов на концерты в Германии.

Накануне отъезда, перед заходом солнца, Айседора одна отправилась в Акрополь, где в театре Диониса мысленно простилась с Грецией — своей неосуществленной мечтой.

Из книги «Моя исповедь»:

Внезапно мне показалось, что все мои мечты лопнули, как мыльный пузырь, и я ясно поняла, что мы всего лишь современные люди и всегда ими останемся. Чувства древних греков нам чужды, несмотря ни на что. Храм Афины, возвышавшийся передо мной, был воздвигнут для других времен и народов. Я была всего-навсего американкой с шотландской и ирландской кровью, которая, пожалуй, была ближе к краснокожим, чем к грекам. Дивный мираж одного года, проведенного в Элладе, вдруг рассеялся, звуки греческой музыки становились все слабее и слабее.

Когда я оглядываюсь на этот проведенный в Греции год, я нахожу действительно прекрасным это усилие перенестись на две тысячи лет назад к той красоте, которую, быть может, мы и не поняли, как не понимают ее и другие.

Возвращаться к греческим танцам так же невозможно, как и бесполезно: мы не греки и не можем танцевать, как они. Но танец будущего действительно станет высокорелигиозным искусством, каким оно было у греков. Ибо искусство без религиозного благоговения — не искусство, а рыночный товар.

Айседора станцевала среди колонн Акрополя свой последний танец на земле Эллады — гимн, обращенный к музам.

Ныне, богини, молю — уймите порыв мой тревожный!

Полными смысла рассказами мудрых меня опьяните!

Да не сбивает с пути меня род человеков безбожный,

С дивной, священной стези, сияющей, полной плодами!

Музы, молю — из толпы многогрешного рода людского

Вечно влеките к священному свету скиталицу-душу!

Пусть тяжелит ее мед ваших сот, укрепляющий разум,

Душу, чья слава в одном — в чарующем ум благоречье!

Через несколько дней семейство Дункан отъезжало в Вену. Вместе с ними со своим византийским наставником отправился и хор мальчиков. На вокзале собралось много провожающих. Айседора завернулась в бело-голубой греческий флаг, а десять мальчиков вместе с народом запели чудный греческий гимн. У многих на глаза навернулись слезы. Европейская танцовщица увозила с собой кусочек забытой ими древней родины.

Попытка возродить греческий хор и античные трагические танцы в Европе потерпела фиаско. Публика Вены довольно холодно принимала «Взывающих» Эсхила и приходила в неописуемый восторг от исполнения «Голубого Дуная».

Мало того, что древнегреческий хор не вызывал у зрителя ожидаемого отклика, мальчики, входившие в него, причиняли немалое беспокойство. Дирекция гостиницы постоянно жаловалась на их дурные манеры и несдержанность. Они вечно требовали черного хлеба, спелых оливок и сырого лука. Если этих яств не находилось, мальчики приходили в ярость и начинали швырять в кельнеров бифштексами или бросаться на них с ножами. В конце концов их выкинули из нескольких первоклассных гостиниц.

Пришлось поселить детей в берлинском доме Дункан, заняв в нем небольшую гостиную. Но в то время, когда Айседора считала, что они благополучно спят в своих постелях, ребята выбирались через окно, гуляли по ночному городу и встречались в дешевых кафе с самыми подозрительными представителями своей национальности. Со дня приезда в Берлин они утратили наивное и чистое выражение детских лиц и выросли по крайней мере на полфута. Кроме того, их божественные голоса начали звучать несколько иначе, и трудно было предугадать, какие еще осложнения, кроме ломки голоса, могли возникнуть в связи с взрослением юных организмов.

Короче говоря, присутствие греческих юношей становилось абсолютно бесполезным и весьма хлопотным. Ничего не оставалось, кроме как купить им новые костюмы (из старых они успели вырасти) и отправить их обратно в Афины.

После отъезда возмужавших мальчиков пришлось отложить в долгий ящик саму мысль о возрождении древнегреческой музыки.

Завершились хлопоты, связанные с возвращением юношей в Грецию, были убраны их постели из гостиной, и после весьма значительного ремонта она снова превратилась в уютный уголок дома, задрапированный голубыми занавесями и освещенный множеством небольших светильников, которые располагались в самых неожиданных местах.

Вечер, проведенный Айседорой в тихом уюте этой комнаты, вновь, после сумасшедшей полугодовой нервотрепки, настроил ее на мягкую лирическую волну. Наконец-то она смогла остаться наедине со своими сокровенными мыслями и воспоминаниями! Неожиданно всплыло в памяти приятное знакомство с Германом Бору — австралийским романтиком-драматургом.

Из книги «Моя исповедь»:

Несмотря на то что он не раз приходил ко мне после представления и беседовал со мной до рассвета и хотя я часто вставала и танцевала, чтобы проиллюстрировать свои мысли, все же между нами не было ни малейшего намека на какое-либо сентиментальное чувство. Вероятно, скептики поверят с трудом, однако это истинная правда, что после будапештской истории все мои эмоциональные реакции претерпели такое изменение, что мне на самом деле в течение многих лет казалось, будто я покончила с любовью и отныне стану отдаваться лишь своему искусству

«Как же сейчас сложится моя жизнь? — думала Айседора, уютно свернувшись калачиком на своем любимом диване. — Нужна ли мне любовь или все мои интересы будут находиться в области разума и искусства? Ромео не мог не узнать из газет о моем приезде в Германию, и тем не менее он не сделал ни одной попытки хоть как-то напомнить о себе. Огорчает ли это меня? — спрашивала себя Айседора. — Пожалуй, нет. Если предположить, что он явился бы сейчас?.. Я прислушиваюсь к своей душе и своему телу и не вижу в них желания любви. Надо разобраться, какие же стремления более всего близки мне. Самое большое и искреннее желание — всю свою жизнь посвятить поискам прекрасного».

Айседора в своей белой тунике просиживала ночи напролет перед столиком, на котором стоял так и не тронутый стакан молока, принесенный заботливой матерью еще с вечера. Книги великих философов помогали ей разобраться в своих чувствах и желаниях. Определи себя сам, — говорил Кант. А затем можно строить и свою судьбу и не метаться из стороны в сторону, не делать грубых ошибок и не тратить на их исправление драгоценное время, которого Всевышним отпущено так мало.

Но если следовать теории Канта, то можно, пожалуй, и совсем сложить руки. Зачем к чему-то стремиться, если все есть бесполезная суета? — уже сквозь полудрему думает Айседора.

Со временем ей все реже и реже удается уединиться в своей гостиной. Ее дом на берлинской улице Виктория стал центром артистических и литературных интересов. Тут велись ученые диспуты о танце как высшем виде искусства: ведь немцы относятся серьезно к каждому спору об искусстве и вкладывают в него свою душу. Выступления Айседоры стали предметом бурных и пламенных споров. В газетах появились длиннейшие статьи, или приветствовавшие ее как вдохновительницу вновь открытой области искусства, или выставляющие губительницей истинного классического танца, то есть балета.

Почти ежевечерне Айседора давала концерты в Берлине; публика точно в бреду воспринимала ее творчество. Импресарио предлагал ей триумфальные гастроли по всему миру. Он уверял, что повсюду уже копируют ее декорации, костюмы и главное — танцы, которые исполняют юные и не совсем юные танцовщицы, сняв с себя балетные тапочки, но не сумев даже частично передать душу ее движений, потому что ее индивидуальность неповторима и копировать ее — самое бессмысленное занятие на свете.

Но мысль о кругосветном турне для Айседоры была неприемлемой. Она хотела учиться, «создавать новые формы танца и еще неоткрытые движения и неистово мечтала о собственной школе, мечтала о ней с детства, и это стремление захватывало ее все сильнее и сильнее, доводя импресарио до полного отчаяния».

Из неопределенного положения ее вывела случайная встреча.

Из книги «Моя исповедь»:

Однажды вечером на спектакле я заметила человека, поразившего меня своей внешностью. Его облик напомнил великого маэстро, творения которого мне только начали открываться: тот же выпуклый лоб, тот же резко очерченный нос, только контуры рта были нежнее и безвольнее. После спектакля я узнала, что это сын Рихарда Вагнера, Зигфрид Вагнер. Он присоединился к нашему кружку, и я впервые имела удовольствие восторгаться тем, кто отныне должен был войти в число моих самых дорогих друзей. Его речь была блестяща и полна воспоминаний о великом отце, которые, казалось, витали над ним, как священное сияние вокруг головы праведника.

Подумать только, что всего двадцать лет отделяли ее от живого, страстного, демонического Рихарда Вагнера, дожившего почти до семидесяти лет и умершего от разрыва сердца! Смерть была легкой, она застала его за работой. Да иначе и быть не могло. Вагнер не знал отдыха в своей жизни.

Айседора рассказала Зигфриду об увиденной ею грозе в развалинах храма Зевса, о полете валькирий среди колонн. Зигфрид сразу почувствовал, насколько глубоко ее интересует все, что связано с именем его отца. Он с искренним желанием начал рассказывать историю жизни Рихарда Вагнера. Она была настолько насыщена разнообразными событиями, что взволнованный рассказ продлился далеко за полночь.

— Отец родился в семье, где было девять детей, и поэтому надежды на получение какого-либо приличного образования он не имел. Но талантливый мальчик все же смог стать великим музыкантом и композитором. Все в жизни отца могло бы сложиться гладко, если бы не его непредсказуемый характер. Кроме того, он совершенно не умел вести свои денежные дела, и поэтому, как только у него заводились какие-либо средства, тут же их тратил. Лишь малая толика его жизни прошла в роскоши, а остальное время — в долгах и нужде.

Айседора внимательно слушала, удобно расположившись на кушетке. Зигфрид продолжал рассказ, расхаживая взад и вперед по гостиной.

— Но не только непрактичностью отличался характер моего отца. У него была еще и неудержимая бунтарская натура. Встретив революцию в Германии 1848 года с распростертыми объятиями, он в своих статьях и стихах называл ее «великой богиней». Его душа горела пламенным желанием революционных перемен. Но вскоре наступил существенный перелом. Революция была подавлена, и отец эмигрировал в Швейцарию, где снова оказался в нужде. Часть своего изгнания он провел в Париже, где поставил оперу «Тангейзер». Спектакль сопровождался таким скандалом, какой вряд ли когда-либо бывал в стенах театра. Успеху помешали интриги, которые постоянно возникали из-за непреклонного характера отца. Но зато на следующий год ему удалось завоевать Россию.

Именно в России отец впервые ввел новую манеру дирижирования оркестром, повернувшись лицом к музыкантам, а не к публике.

Эти гастроли принесли отцу не только грандиозный успех, но и весьма значительную материальную поддержку, которая исчислялась в сумме семи тысяч рублей. Благодаря этому он позволил себе роскошь — нанял в окрестностях Вены великолепный дом с большим садом и обосновался там.

— Айседора, — продолжал Зигфрид, — вы напрасно думаете, что материальные заботы оставили моего отца. Прошло не многим больше полугода он уже не в силах был не только содержать этот огромный дом, но и расплатиться с невероятным количеством долгов. Эти обстоятельства вынудили отца бежать за границу от своих кредиторов. Он был уже не молод, однако его окружала та же неустроенность, что и в юности.

Когда отчаяние достигло своего предела, отцу объявили, что его хочет видеть секретарь короля Баварии Людвига II. Эта встреча могла принести только одно — окончательную развязку, а именно: препровождение отца в долговую тюрьму. Но случилось чудо! Секретарь передал от короля бриллиантовый перстень и приглашение приехать в Мюнхен.

Людвиг II, обреченный волею судеб заниматься политикой, а по своему естественному устремлению жаждавший жить в постоянном общении с искусством, пожалуй, был единственным монархом в мире, который почти все содержимое своей казны тратил на поддержание художников, поэтов, музыкантов.

Король уплатил за отца долги, назначил ему крупное содержание, подарил дом в Мюнхене, роскошь которого вызывала зависть у людей.

Освобожденный от бытовых проблем, отец начал работать с утроенной силой. В невероятном горении стремился он к осуществлению своих замыслов, завершал уже начатые вещи и задумывал новые.

Вот теперь, Айседора, я перехожу к истории моего отца и моей матери. Я еще не утомил вас своим рассказом?

— Что вы, Зигфрид, продолжайте. Узнав о трудной жизни Рихарда Вагнера, я глубже начинаю понимать его музыку.

— Я продолжаю. Для музыкального руководства своими операми отец вызвал к себе давнишнего друга Ганса фон Бюлова. Фон Бюлов приехал с женой и двумя дочерьми. Жили они все в просторном доме отца. Козима фон Бюлов — жена Ганса и дочь Ференца Листа — не только исполняла обязанности секретаря, но старалась создать вокруг уже стареющего одинокого человека атмосферу семейного уюта, которой он практически не знал в своей жизни. Козима давно любила моего отца — еще девочкой у нее замирало сердце, когда она видела его в гостях у Листа. Она была моложе Вагнера почти на четверть века, но это не помешало детской влюбленности переродиться в большую истинную любовь.

Ганс фон Бюлов, благороднейший и добрейший человек, мужественно перенес измену жены и друга, оголтелую травлю газет и продолжал служить делу Вагнера.

«Невозможно, хотя бы раз увидев этого чародея, заклинателя и укротителя душ, не сохранить о нем неизгладимого впечатления. Жизнь, полная бурных чувств и суровой борьбы, читалась в этом лице, запечатленном мукой и изборожденном энергичными морщинами, в этих тонких, сомкнутых губах, чувственных и сардонических одновременно, в этом остром подбородке, говорящем о неуклонной воле. И над этой демонической маской — лоб, величественный купол силы и смелости. Да, это измятое годами лицо носило следы страданий, способных пошатнуть не одну человеческую жизнь».

Отец же на склоне лет почувствовал счастье совсем иной жизни: нужда и одиночество отступили, моя мать стала ему не только женой, матерью трех детей, но и верным другом, глубоко понимающим и чувствующим саму душу этого великого человека. Более того, она окружала его атмосферой обожания, о которой можно было бы сказать, перефразируя известную мусульманскую поговорку: «Нет Бога кроме Бога, и Вагнер пророк его». На склоне лет отцу посчастливилось понять, почувствовать, что значит жить в радости и признании. Мать он боготворил, посвящал ей стихи. Вот одно из них, написанное в честь моего рождения:

Когда себя ты принесла мне в жертву,

В кругу семьи страдальцу дав вздохнуть,

Тогда к душе моей слетело вдохновенье…

И, наконец, отец задумывает грандиозный проект — строительство собственного театра, в котором он сам собирался ставить свои оперы. Здание может быть весьма скромным, но, построенный на деньги всей нации, театр должен давать бесплатные представления для своего народа. Деньги собрать не удалось, несмотря на сатанинские усилия отца. Помогли опять же финансы Людвига. В конце концов в 1876 году театр, действительно очень небольшой и лишенный каких-либо архитектурных излишеств, открылся исполнением цикла «Кольцо Нибелунга». Мечта отца осуществилась, хотя и не полностью: представители народа не имели возможности переступить его порог — стоимость билетов была слишком высока. В последние годы жизни отец успел сделать невероятно много и работал буквально до последней минуты. Айседора была потрясена:

— Какая страстная, страдальческая жизнь была прожита Рихардом Вагнером!

После разговора с Зигфридом Вагнером она уже не могла помышлять ни о чем ином, кроме как о возможности уехать в Байрейт, в театр Вагнера, где она смогла бы изучать музыку этого великого человека. И эта возможность ей вскоре представилась.

Из книги «Моя исповедь»:

Однажды меня навестила вдова Рихарда Вагнера. Я никогда не встречала женщины, которая произвела бы на меня такое сильное впечатление, как Козима Вагнер с ее величественной осанкой и высоким ростом, глазами редкой красоты, немного слишком выдающимся для женщины носом и лбом, излучавшим глубокую мысль. Она разбиралась в самых сложных философских вопросах и знала наизусть каждую фразу и ноту своего великого мужа. О моем искусстве она высказывалась в изысканно-теплых хвалебных выражениях, затем заговорила о Рихарде Вагнере и его отрицательном взгляде на балетную школу и костюмы, рассказывала о том, как, по его мнению, должны были быть поставлены «Вакханалия» и «Танец цветочных дев», и о невозможности осуществления его мечты берлинской балетной труппой. Затем она меня спросила, не соглашусь ли я выступить в «Тангейзере», но тут возникли затруднения. Мои взгляды не позволяли мне соприкасаться с балетом, так как каждое его движение оскорбляло мое чувство красоты, а создаваемые им воплощения казались механическими и вульгарными.

— Ах, почему не существует моей школы! — посетовала я в ответ на ее просьбу. Я могла бы привести в Байрейт толпу нимф, фавнов, сатиров и граций, о которых мечтал Вагнер. Но что я могу сделать одна?

Чудным майским днем Айседора приехала в Байрейт. «Как много связано у меня с этим месяцем, — подумала она. — В мае я родилась, в мае я встретилась с Ромео и впервые познала истинную любовь, в мае приехала в Байрейт. А что принесет мне этот май? Смогу ли я угадать истинные желания великого маэстро? Как страшит и влечет меня эта поездка!..»

Дом, подаренный Вагнеру Людвигом II, вряд ли мог называться виллой. Он походил скорее на шикарный дворец, являвший собой образец архитектурного мастерства. «Да, наверное, в таких домах и должны жить гении, ни в чем себе не отказывая, а не ютиться в скромных жилищах», — подумала Айседора. Она и не представляла себе, что увидит такую роскошь. Могила композитора находилась рядом с домом. О своем желании быть похороненным здесь Вагнер написал в завещании. Ему было так тепло и уютно в нем, что и после смерти не хотелось покидать родное место.

Айседоре предоставили чудесный номер в гостинице «Черный орел», в которой останавливались самые выдающиеся люди Германии, приезжающие в этот небольшой немецкий городок ради посещения театра Вагнера. Каждый вечер Козима Вагнер с поистине царским радушием принимала у себя гостей. Она никогда не забывала прислать приглашение и Айседоре. За столом председательствовала фрау Козима, полная достоинства и такта. Здесь собирались художники, музыканты, поэты, князья, герцоги и коронованные особы со всех концов света. Айседора была невероятно горда и счастлива тем, что ее допустили в эту блестящую плеяду выдающихся людей.

С утра до вечера она работала в театре Вагнера, погружаясь в магическое очарование его музыки. Снаружи это здание выглядело намного скромнее виллы «Ванфрид», но внутри архитектор учел все требования самого Вагнера. Небольшой зал, причем не было ни лож, ни ярусов, удобные кресла поднимались от сцены амфитеатром, который венчала галерея для царских особ. Вместо звонка, извещавшего о начале спектакля, звучали фанфары, исполняемые небольшим оркестром из трубачей. Эффект был потрясающий — эти фанфары эмоционально подготавливали зрителя к предстоящему феерическому действию на сцене. Во время исполнения свет в зале выключался и все погружалось в темноту. Этот прием впервые использовали именно в байрейтском театре. Все здесь было подчинено одной цели: сосредоточить внимание слушателя на происходящем на сцене, чтобы ничто не отвлекало его.

Из книги «Моя исповедь»:

Я присутствовала на всех спектаклях, ожидая нового представления «Тангейзера», «Кольца Нибелунга», «Парсифаля», пока не пришла в состояние постоянного опьянения музыкой. Чтобы лучше ее понять, я выучила наизусть весь текст опер, пропитав свое сознание этими таинственными легендами. Я достигла того состояния, когда весь внешний мир казался чужим, бестелесным и нереальным; единственной действительностью для меня было то, что происходило в театре.

Навсегда останутся в памяти Айседоры суровые северные мифы, пересказанные Вагнером.

Но особенно ей запомнилась легенда, сюжетом которой стало одно из средневековых сказаний. У многих народов, живущих по берегам морей и больших рек, существует поэтическая легенда о прекрасном рыцаре. Однажды он приплывает из неведомой страны в ладье, влекомой лебедем, в тот момент, когда невинно оклеветанной девушке грозит смертельная опасность. Защитив девушку от врагов, рыцарь берет ее в жены, однако она никогда не должна пытаться узнать, откуда он приплыл и как его имя. Если же она задаст роковой вопрос — рыцарь исчезнет так же таинственно, как и появился.

Лоэнгрин ищет у людей глубокой беззаветной любви и веры, чуждой колебаний и сомнений. В этом — смысл запрета. Эльза, которую он спас от позора и смерти, действительно искренне любит его, но именно поэтому не может не задать рокового вопроса: тайна Лоэнгрина оскорбляет ее любовь, ведь она должна знать все о любимом человеке, делить с ним горе и радость. В несовместимости этих одинаково сильных чувств и заключается трагедия любящих: когда в душе Эльзы возникнут сомнения, Лоэнгрин покинет ее, а она умрет, не перенеся разлуки с ним. В своем заоблачном царстве Лоэнгрин тоскует по идеальной любви, а Эльза живет на земле, и ее сомнения разжигаются людской злобой, завистью и коварством.

В судьбе Лоэнгрина композитор видел трагедию истинного художника. С открытой душой он приходит к людям, чтобы отдать им свое вдохновение, научить добру и красоте. Но его искренние порывы вызывают недоверие самых близких людей, а вокруг он видит лишь злобу и зависть. Не найдя понимания на земле, по-прежнему одинокий, он удаляется в заоблачные выси своих мечтаний.

Айседора все глубже и глубже погружалась в фантастический мир великого композитора. У нее было ощущение, что вся ее творческая жизнь протекала и будет протекать среди этих гипнотизирующих мелодий. Она подошла к тому этапу познания, когда чувственное восприятие дает полную уверенность в правильности толкования желаний композитора.

Однажды на репетиции танца «Трех граций» из «Вакханалии» Айседора показала Козиме свой вариант этой сцены, но он явно не устроил вдову Вагнера. Она настаивала на своей трактовке, и спор закончился тем, что Козима, всегда считавшая себя правой, покинула театр в довольно раздраженном состоянии. Айседора, расстроенная, вернулась в свою гостиницу — она могла создавать только свое искусство, только то, что ей подсказывают музыка и интуиция, какой-либо диктат для нее был совершенно немыслим. Зная же характер Козимы, она понимала, что вряд ли та уступит ей в этом споре. Страшно было даже подумать о возможности разрыва. Айседора так вжилась в эту атмосферу, что успела позабыть мудрую голубоглазую Афину и ее храм совершеннейшей красоты на Афинском холме.

Тревожную ночь провела Айседора в своей комнате и только под утро смогла заснуть. Разбудил ее ранний приход Козимы, которая держала в руках какие-то бумаги и была очень приветлива. «Милое дитя, — сказала она, — должно быть, сам маэстро вдохновил вас. Взгляните сюда, вот его собственные записи — они всецело совпадают с тем, что вы постигли бессознательно. Больше я не стану вмешиваться, и вы будете совершенно свободны в вашем толковании танцев в Байрейте». Так сама музыка Вагнера властно повела их по верному пути.

Справедливая развязка конфликта несказанно обрадовала Айседору. Тревога и усталость беспокойной ночи растаяли в доброжелательности Козимы. «Как хорошо, — подумала Айседора, — что эта женщина умеет быть справедливой и гордыня в ее душе не победила».

После легкого завтрака Айседора отправилась на утреннюю прогулку, которую совершала верхом на поджаром черногривом коне, приобретенном ею в Байрейте. Она специально заказала себе мужское седло, категорически отказавшись от дамского. Именно в мужском седле Айседора ощущала себя средневековым рыцарем — победителем всех невзгод и неудач. С высоты своего коня она могла обозревать мир гордым, независимым взглядом.

Утро этого дня выдалось удивительно чистым и прозрачным. Солнечный легкий дождь покрыл листья деревьев миллиардами сверкающих капель. Айседора прищурила глаза, и каждая из них в новом фокусе зрения засияла целым потоком золотистых сверкающих лучиков. Весь сад был пронизан этим сказочным сиянием. Айседору окружал аромат цветущих деревьев, а птицы наперебой доносили до ее слуха певческие рулады невероятной красоты.

Сердце Айседоры таяло в потоках абсолютного счастья, которое приносила ей природа.

Всякий раз для своих прогулок она выбирала новые пути. Сегодня было принято решение отправиться в самый отдаленный уголок сада. Неожиданно за деревьями мелькнули стены какого-то небольшого здания. Заинтригованная, Айседора решила подъехать ближе. Им оказался древний охотничий домик маркграфа, замечательной архитектуры, со старинными мраморными ступенями, ведущими в поэтический сад.

В одно мгновение Айседоре приглянулся этот каменный дом. Стремясь к уединению, она решила, что именно он как нельзя лучше подойдет для ее возвышенного душевного состояния.

Возникло решение немедленно приобрести охотничий павильон. Крестьянская семья, проживавшая там, с большим трудом согласилась переехать из него за баснословные деньги. Из своего жизненного опыта Айседора знала, что часто бедные люди очень хорошо умеют торговаться и с безукоризненной интуицией чувствуют, с кого можно содрать непомерную плату. Но желание жить здесь было выше всяческих финансовых расчетов.

Внутреннее убранство домика имело весьма плачевный вид. Пришлось вызвать мастеров, покрасить стены в нежный светло-зеленый цвет, перекрыть полы и кое-где вставить стекла. Затем удалось выделить один день для поездки в Берлин, где были приобретены диваны, подушки, глубокие соломенные кресла и множество книг.

И наконец настало время, когда охотничий домик «Филипсруэ» стал прелестным, оформленным согласно ее вкусам, пристанищем Айседоры. Но она могла позволить себе оставаться в уединении лишь поздно вечером, остальное же время проводила в театре и на вилле.

Из книги «Моя исповедь»:

Как-то во время вечера на вилле «Ванфрид» было доложено о приезде короля Фердинанда Болгарского. Все встали и шепотом стали убеждать меня подняться с места, но я в качестве ярой демократки осталась лежать на кушетке в грациозной позе. Очень скоро Фердинанд спросил, кто я такая, и подошел ко мне, к великому негодованию всех остальных присутствующих «светлостей». Он просто уселся на кушетку рядом со мной и начал очень интересный разговор о своей любви к искусству древних греков. (К тому времени Айседора уже выпустила свою книгу «Танец будущего», в которой сделала попытку объяснить зрителю, что представляет собой ее эфемерное искусство. Оказалось, что Фердинанд читал ее и очень был ею увлечен.) Я ему рассказала о своей мечте создать школу, которая привела бы к возрождению древнего мира, и он заявил во всеуслышание: «Прекрасная мысль! Вы должны приехать в мой дворец на Черном море и там устроить вашу школу».

Негодование достигло высшего предела, когда за обедом я его пригласила поужинать со мной в «Филипсруэ» как-нибудь вечером, после спектакля, чтобы объяснить ему свои взгляды. Он любезно принял мое предложение и сдержал слово. Мы провели очаровательный вечер, где я научилась ценить этого замечательного человека, поэта, художника и мечтателя с истинно королевской широтой ума. Визиты Фердинанда в «Филипсруэ» вызвали целую бурю в Байрейте, хотя мы самым безобидным образом сидели и говорили об искусстве. Но свидания происходили в полночь, и этого было достаточно. Каждый мой поступок резко отличался от поступков других людей и поэтому вызывал негодование. Здесь было множество кушеток, подушек, ламп с розовыми абажурами, но стульев не было. Многие смотрели на «Филипсруэ» как на капище аморальности. Крестьяне считали мой дом настоящим жилищем ведьм, наши невинные забавы — «страшными оргиями», в особенности слыша всю ночь напролет пение знаменитого тенора фон Барри и видя мои танцы.

Подлил масла в огонь и приезд давней подруги Айседоры Мэри Дести. Благодаря присутствию Мэри раскрылась новая черта характера Айседоры — детская непосредственность. В минуты отдыха они вместе резвились на лужайках сада в голубых широкополых шляпках и белых коротеньких туниках, на которые были наброшены изысканные креповые шали с длинными кистями, золотые сандалии на босу ногу завершали необычное одеяние. В их поведении не было ни пут, ни условностей — ничего, кроме юности. Айседора была сама юность. Короли, принцы, князья стали частью естественной картины пребывания подруг в Байрейте, и девушкам казалось вполне приемлемым быть с ними в дружеских отношениях. Но не все посетители поместья отличались подобной непосредственностью. Нравы многих из них оставались такими же чопорными, как и в XIX веке; Айседора же с Мэри органично сумели впитать в себя бесшабашность века ХХ-го.

Вечерами, удобно расположившись на широких диванах, заливаясь безудержным смехом, они любили вспоминать пору своей ранней юности, прошедшей в борьбе с нищенским существованием.

— Ты помнишь, как метался бедный Августин, — щебетала Мэри, — когда мы в парижском ателье давали концерт, чтобы заплатить за помещение? Сначала он бежал к одним дверям, брал у публики по сто франков за вход, а затем с этими франками устремлялся к другой двери, в которую барабанил консьерж, перебивая звуки пианино, в страстной решимости получить плату за квартиру, и Августин успокаивал его этими стофранковыми бумажками.

— Да, это было очень весело. А ведь ты не знаешь о том, как мы проникли в самую фешенебельную гостиницу Лондона без гроша в кармане и чудесно провели там время.

И Айседора во всех подробностях рассказала Мэри эту историю.

— А помнишь, как я приехала к тебе в Будапешт и ты встретила меня, ослепленная своей чудесной любовью?

— Нет, Мэри, прошу тебя, не надо об этом вспоминать, — встревоженно прервала Айседора.

— Да почему же? Ты была удивительно хороша и просто светилась от счастья. Тогда ты сказала мне: «Любовь — это чудеснейшая вещь на свете. Теперь я знаю суть всего — музыки, танца, и вообще все стало другим после того, как мне открылась истинная любовь. Я рождена для любви». Так ты твердила, кружась по комнате, выхватывая отовсюду стебельки цветов, осыпая ими себя и вплетая их в свои чудесные золотистые кудри. Что же теперь ты одна и не любишь никого, или твой венгерский Ромео затмил всех остальных?

— Да нет, дело не в этом… Как бы тебе объяснить?.. В течение последних двух лет я жила целомудренно, странным образом вернувшись к тому состоянию, в котором находилась, когда была невинна. Все мое существо было полно жизненной энергии. Раньше я восхищалась Грецией, теперь — Рихардом Вагнером. Мой сон был безмятежен, и просыпаясь, я напевала мелодии, заученные накануне вечером. Любовь причинила мне только страдания, а сейчас я живу спокойно. Меня удовлетворяет такое состояние, и больше я бы не хотела любить. Боюсь, что отныне это чувство не принесет мне радостных минут.

Их задушевный разговор был неожиданно прерван приходом почтальона, который принес телеграмму от Раймонда из Афин. В ней он в очередной раз извещал Айседору, что «рытье артезианского колодца продвигается. Дойдем до воды на будущей неделе. Вышли деньги». Телеграмма расстроила Айседору.

— У меня нет абсолютно никакой уверенности в том, что Раймонд когда-нибудь докопается до долгожданной воды, но исчерпать мои финансовые ресурсы ему скорее всего удастся в недалеком будущем, — посетовала Айседора. — Мэри, я совершенно не представляю себе, что делать со строительством нашего дома в Греции, в которое уже вложены огромные деньги. Только теперь я ясно осознаю, что затея эта была просто безумной.

— Ты не могла найти себе более бездарной советчицы, чем я, — только и могла ответить Мэри.

На этом и закончился вечер воспоминаний. Дни же проходили в постоянных репетициях. Айседора пыталась танцевать с балеринами, но из этого ничего не получалось, и она очень расстраивалась по этому поводу. Кроме того, она поранила ногу об очередной гвоздь, заботливо подброшенный на сцену одной «доброжелательницей» из балетной труппы. В крайне раздраженном состоянии Айседора спустилась со сцены в зал, попросила Мэри исполнить ее партию и вместе с Козимой стала наблюдать за репетицией.

Мэри надела тунику, повязала голову прозрачным шарфом и начала танцевать.

— Боже мой, как же она похожа на вас! — воскликнула Козима, повернувшись к Айседоре.

А та, в свою очередь, смотрела на сцену широко раскрытыми глазами и бормотала: «Какой ужас, как она похожа на меня!.. Даже выражение глаз мое… Но в какой пошлой, в какой невыносимо пошлой интерпретации!..»

— Мэри, уйди со сцены, — закричала Айседора, — немедленно уйди со сцены и не смей больше никогда в жизни изображать меня! Я есть я. И только я могу танцевать свой танец. Ты же все пошло исказила…

Айседора выскочила из театра вся в слезах и убежала в глубь сада. «Все, все мои попытки хоть чему-то научить этих барышень пропадают впустую. Напрасная трата времени и сил. Мне нужна, нужна, нужна своя школа, где будут совсем маленькие девочки. Я в отчаянии. Как я одна могу показать бесконечность вагнеровской музыки? Неразрешимая задача…»

Однако репетиции были доведены до конца, и первая постановка «Тангейзера» все же состоялась.

Из книги «Моя исповедь»:

На первом представлении «Тангейзера» моя прозрачная туника, подчеркивающая очертания тела, вызвала некоторую суматоху среди одетых в телесное трико танцовщиц, и в последнюю минуту даже бедная фрау Козима потеряла мужество. Она прислала мне длинную белую рубашку, которую просила меня надеть под неплотный шарф, служивший мне костюмом. Но я была непреклонна.

— Запомните, что через некоторое время все ваши вакханки и цветочницы станут одеваться, как я сейчас.

Пророчество сбылось. Но в тот момент возникало множество горячих споров и даже ссор о том, достаточно ли нравственным является вид моих обнаженных ног. Много раз я до хрипоты спорила, доказывая, как пошло и неблагопристойно это трико и как прекрасно и целомудренно нагое человеческое тело.

Споры остались позади, но, к сожалению, это представление «Тангейзера» стало первым и последним.

С нескрываемой грустью прощалась Айседора с Байрейтом и одновременно — с мечтой об участии в спектаклях, поставленных в театре Вагнера. Не терпевшая приспособленчества, она не могла здесь больше оставаться. Впрочем, несмотря на недолгое пребывание, ей все же удалось уловить суть вагнеровской музыки: «безмерная скорбь, муки совести, тема любви, призывающей смерть».

Байрейтская весна отшумела, отплескалась потоками солнечных дождей и сменилась жарким душным летом, припорошившим глянцевую листву блеклыми частичками серой пыли. Столб этой серой пыли, поднявшийся от колес автомобиля, увозившего Айседору из вагнеровского поместья, затуманил вид на виллу «Ванфрид», а вскоре она и совсем скрылась за поворотом.

«Почему столь многообещающие весны в моей жизни оставляют за собой только угнетающие картины разрухи? — монотонно ползла мысль в голове Айседоры. Она неотрывно смотрела на кончики своих темных туфель. — Почему провидение обходится со мной столь жестоко? Быть может, само мое весеннее рождение предрекает жизнь, в которой всякое с радостью и энтузиазмом начатое мною дело, не подойдя к своему окончательному завершению, будет рушиться и оставлять под своими обломками частички моей измученной души?..

Но пора положить конец грустным и бессмысленным размышлениям. Пришло время задуматься о неотложных делах: встретиться с импресарио, заключить контракты и давать изо дня в день концерты, которые не оставят ни сил, ни желания заниматься поиском новых удивительных танцев. Скучно… Как все это невыносимо скучно…»

Было быстро организовано турне, и Айседоре пришлось путешествовать по городам Германии, несмотря на невыносимую жару, стоявшую этим летом. Предпринятые ею поездки постепенно довели ее до такого нервного истощения, что окружающие стали обращать внимание на ее худобу и изможденный вид. Появились тяжелые, беспросветные признаки бессонницы. Долгими ночами она лежала, проводя рукой по своему исстрадавшемуся телу, охваченному, казалось, тысячей мучивших ее демонов. И не было видно конца этой пытке.

Она лежала с широко открытыми глазами среди бесконечной ночи, и почему-то ей стали вспоминаться встречи с Генрихом Тоде, именно с Генрихом Тоде, который как-то появился перед ее охотничьим домиком в Байрейте…

Однажды она заметила, что некий молодой человек невысокого роста, с большим ртом и странными зелеными глазами подолгу простаивает перед ее окнами. Айседора позвала его. Вскоре у них завязалась удивительная душевная дружба.

Из книги «Моя исповедь»:

Он покорил меня своим лучезарным взором, от которого кругом все как будто становилось светлее, и дух мой на легких крыльях возносился к небесам. Я не желала ничего земного, и мои чувства, дремавшие уже два года, теперь вылились в духовный экстаз. Он так безраздельно владел моей душой, что мне иногда казалось верхом счастья просто смотреть ему в глаза. Тут не было, как в земной любви, ни чувства удовлетворения, ни покоя, только постоянное бредовое состояние и жажда полного слияния.

Целые ночи проходили в разговорах об искусстве. Генрих читал лекции в университетах Германии и был удивительным собеседником, прекрасно знающим и понимающим искусство.

Большую часть времени они уделяли чтению «Божественной комедии» Данте. И вот теперь, длинными бессонными ночами, именно демоны Данте всколыхнули воспоминания Айседоры. Генрих был великолепным чтецом. Сцены Ада, прочитанные им с невероятной сатанинской силой, сжимали сердце Айседоры «ужасом и дрожью», и казалось, сам Вергилий, проводник поэта по кругам Ада, появлялся из темного провала комнаты и увлекал ее в жерло чудовищного приюта грешных душ.

Новые спутники Вергилия — Айседора и Генрих, — одаренные от природы невероятной эмоциональной восприимчивостью, как бы воочию увидели мир, представленный Данте, и искренне пережили все то, что им преподнесла в ужасающем спектакле преисподняя. В своем воображении они еще не успели переступить порог Ада, как «бурным вихрем возмущенный прах» взметнулся перед ними. На их вопрошающий взгляд Вергилий ответил:

То горестный удел Тех жалких душ, что прожили, не зная, Ни славы, ни позора смертных дел. И с ними ангелов дурная стая, Что, не восстав, была и неверна Всевышнему, средину соблюдая. Их свергло небо, не терпя пятна; И пропасть Ада их не принимает, Иначе возгордилась бы вина.

И смертный час для них недостижим, И эта жизнь настолько нестерпима, Что все другое было б легче им. Их память на земле невоскресима; От них и суд, и милость отошли. Они не стоят слов: взгляни — и мимо!

И понял я, что здесь вопят от боли Ничтожные, которых не возьмут Ни Бог, ни супостаты Божьей воли. Вовек не живший, этот жалкий люд Бежал нагим, кусаемый слепнями И осами, роившимися тут. Кровь между слез с их лиц текла струями. И мерзостные скопища червей Ее глотали тут же под ногами.

Преддверие преисподней пройдено, и путешественникам открылся первый круг Ада. В этот момент лицо Вергилия смертельно побледнело, печать сострадания легла на него. Путники вошли в тревожное, тоскливое пространство.

Сквозь тьму не плач до слуха доносился,

А только вздох взлетал со всех сторон

И в вековечном воздухе струился.

Он был безбольной скорбью поражен,

Которою казалися объяты

Толпы младенцев, и мужей, и жен.

«Что ж ты не спросишь, — молвил мой вожатый, —

Какие духи здесь нашли приют?

Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

Что эти не грешили; не спасут

Одни заслуги, если нет крещенья,

Которым к вере истинной идут;

Кто жил до христианского ученья,

Тот Бога чтил не так, как мы должны.

Таков и я. За эти упущенья,

Не за иное, мы осуждены,

И здесь, по приговору высшей воли,

Мы жаждем и надежды лишены».

В этот момент бешеный порыв ветра ворвался в комнату и взвихрил полувоздушные прозрачные занавеси. Перед Айседорой и Генрихом пронеслись души тех, для кого призывы сладострастья затмили голос рассудка в земной жизни.

Я там, где свет немотствует всегда И словно воет глубина морская, Когда двух вихрей злобствует вражда. То адский ветер, отдыха не зная, Мчит сонмы душ среди окрестной мглы И мучит их, крутя и истязая. Когда они стремятся вдоль скалы, Взлетают крики, жалобы и пени, На Господа ужасные хулы. И я узнал, что этот круг мучений — Для тех, кого земная плоть звала, Кто предал разум власти вожделенной. И как скворцов уносят их крыла В дни холода, густым и длинным строем, Так эта буря душит духов зла Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем; Им нет надежды на смягченье мук Или на миг, овеянный покоем.

Айседора задумалась: «Быть может, и моя душа будет метаться здесь и биться о скалы. Ведь вместе с Франческой да Римини и Клеопатрой я могла бы воскликнуть:

…О, знал ли кто-нибудь, Какая нега и мечта какая Их привела на этот горький путь? »

Ей казалось, что именно сейчас она могла бы броситься в объятия Генриха, забыв обо всех кошмарах возмездия. Но Генрих, душа которого была буквально пропитана дантовской мрачной действительностью, не замечая взволнованного состояния Айседоры, увлекает ее все дальше и дальше.

 Тяжелый град, и снег, и мокрый гной Пронизывают воздух непроглядный; Земля смердит под жидкой пеленой. Трехзевый Цербер, хищный и громадный, Собачьим лаем лает на народ, Который вязнет в этой топи смрадной. Его глаза багровы, вздут живот, Жир в черной бороде, когтисты руки; Он мучит души, кожу с мясом рвет. А те под ливнем воют, словно суки; Прикрыть стараясь верхним нижний бок, Ворочаются в исступленье муки.

Это чревоугодники на собственной шкуре познают жадность своего ненасытного рта.

Но вновь меняется картина. Огонь полыхает здесь с таким невыносимым жаром, что черные тучи отражают это пламя и возвращают его сгорающим страдальцам.

 Вдоль берега, над алым кипятком Вожатый нас повел без прекословии. Был страшен крик варившихся живьем. Я видел погрузившихся по брови. Кентавр сказал: «Здесь не один тиран, Который жаждал золота и крови: Все, кто насильем осквернил свой сан».

Скорее подальше отойти от этого адского огня, иначе можно обжечь лицо и руки, надо прикрыться длинной полой плаща — в воображении Айседоры причудливые жуткие фантазии Данте стали реальностью. От огненного озера она спускается в черный, состоящий из каких-то безобразных обрубков лес.

Там бурых листьев сумрачный навес,

Там вьется в узел каждый сук ползущий,

Там нет плодов, и яд в шипах древес.

Я отовсюду слышал громкий стон,

Но никого окрест не появилось;

И я остановился, изумлен.

Учителю, мне кажется, казалось,

Что мне казалось, будто это крик

Толпы какой-то, что в кустах скрывалась.

И мне сказал мой мудрый проводник:

«Тебе любую ветвь сломать довольно,

Чтоб домысел твой рухнул в тот же миг».

Тогда я руку протянул невольно

К терновнику и отломил сучок;

И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»

В надломе кровью потемнел росток

И снова крикнул: «Прекрати мученья!

Ужели дух твой до того жесток?

Мы были люди, а теперь растенья.

И к душам гадов было бы грешно

Высказывать так мало сожаленья».

«Но боже мой, — вздрагивает Айседора, — как знаком мне этот голос — «так мало сожаленья… сожаленья… сожаленья…» Где я могла слышать эту интонацию, в которой звучит трепетная незащищенность? »

И вдруг издалека прилетело такое знакомое: «Мнится, легче разлуки смерть, — только вспомню те слезы в прощальный час…»

«Сафо! Моя маленькая страдающая Сафо! — плачет Айседора. — Ты здесь… за что?.. Не надо… Не хочу… Господи, как ты несправедлив! Она убила свое тело, чтобы освободить прекрасную душу, а ты сковал ее в этих кровоточащих сучьях. Отдай Сафо, отпусти, и я согрею ее в своих ладонях».

Но никогда душе Сафо не суждено вырваться из этого чудовищного леса. И Данте, пораженный этой несправедливостью, вопрошает:

«А ты, о дух, в темницу заточенный, Поведай нам, как душу в плен берут Узлы ветвей, поведай, если можно, Выходят ли когда-нибудь из пут». Тут ствол вздохнул огромно и тревожно, И в этом вздохе слову был исход: «Ответ вам будет дан немногосложно. Когда душа, ожесточась, порвет Самоуправно оболочку тела, Минос ее в седьмую бездну шлет. Ей не дается точного предела; Упав в лесу, как малое зерно, Она растет, как ей судьба велела. Зерно в побег и в ствол превращено; И гарпии, кормясь его листами, Боль создают и боли той окно».

И вновь Айседора слышит тоскующий голос Сафо:

 Пойдем и мы за нашими телами, Но их мы не наденем в Судный день: Не наше то, что сбросили мы сами. Мы их притащим в сумрачную сень, И плоть повиснет на листе колючем, Где спит ее безжалостная тень.

Никогда, никогда души самоубийц — насильников над самими собою — не покинут кругов Ада. Даже на Страшный Суд не смогут они прийти, чтобы вымолить прощение за содеянное, — вечность, бесконечная вечность нечеловеческих страданий суждена этим несчастным.

Все ниже и ниже спускалась Айседора вместе с Генрихом, Данте и Вергилием: мимо страдающих убийц, воров, зачинщиков раздора — в последний круг Ада, на самое его дно, где в замерзших водах озера страдали души людей, которые при жизни продали доверившихся им, беззащитных в своей любви друзей и близких.

…Бессонная ночь Айседоры развеялась бледным отблеском рассвета, и она уже не в силах была понять, в воображении ли своем или в тревожном сне прошла по кругам Ада вместе с Данте Алигьери, от самого имени которого веяло потусторонней тревогой.

В полной расслабленности и неподвижности Айседора некоторое время еще пролежала в постели, но вдруг у нее появилось непреодолимое желание встретиться с дорогим другом. «Что для меня сейчас важнее всего на свете? — думала она, наспех совершая при этом свой утренний туалет. — Увидеть Генриха… Дать своей душе хоть немного передохнуть, прислониться к нему, такому родному и понимающему. Не беда, что придется проехать на поезде половину Германии, чтобы встретиться с ним. Сейчас еще совсем раннее утро, и я успею вернуться к вечернему концерту. Да что там говорить, без встречи с Генрихом концерт вообще вряд ли состоится — я не смогу танцевать. Ведь танцуют не мои ноги, а моя душа…»

Примчавшись на вокзал, Айседора садится в поезд и, устроившись поудобнее в мягком кресле, мысленно подгоняет слишком медленное движение вагона, скорость которого совершенно не соответствует ее бурному душевному порыву. Несколько часов она проводит в вагоне, на встречу же с Генрихом остается всего полчаса, во время которых они успевают лишь пройтись по улице и перекинуться несколькими незначительными фразами, которые удивительным образом снимают напряжение Айседоры. И вот она снова пускается в обратный путь, вызванный крайней необходимостью в назначенный срок вернуться к началу выступления.

За короткий промежуток времени было предпринято несколько таких сумасшедших поездок. Сначала Айседора чувствовала облегчение от общения с Генрихом и обретала душевный покой, но со временем приподнятое настроение сменилось состоянием вечного раздражения и безумного непобедимого желания.

Глава 18

Из книги «Моя исповедь»:

Конец этому положил импресарио, принесший мне контракт на поездку в Россию. Санкт-Петербург был в двух днях езды от Берлина, но, миновав границу, ты попадал в совершенно иной мир бесконечных снежных равнин и темных лесов. Холод и степи, блестевшие от покрывавшего их снега, как будто немного остудили мой разгоряченный мозг. Я уходила от Генриха все дальше и дальше, в страну холода, где по дороге попадались лишь редкие жалкие деревушки, в избах которых светился слабый свет.

В ту ночь, проведенную в спальном вагоне, мне снилось, что я выбросилась из окна совершенно обнаженная, прямо в снег, который меня принял в свои ледяные объятия. Что бы сказал доктор Фрейд о подобном сне?

Пока во сне тело Айседоры принимали «ледяные объятия», наяву из-за снежных заносов поезд несколько раз останавливался, вследствие чего он прибыл на вокзал Петербурга не в четыре часа дня, как того требовало расписание, а в четыре часа утра на следующие сутки. Айседора вышла на перрон и вскоре поняла, что ее никто не встречает в этой холодной неизвестной стране.

А произошло следующее: устав от долгого ожидания, господа встречающие позволили себе уйти, так и не дождавшись приезда иностранной гостьи. К счастью, молодой человек в студенческой шинели заметил некоторое замешательство женщины, одетой в шикарное меховое манто, которое тем не менее мало защищало от трескучего мороза, стоявшего в этот предутренний час. На несносном французском языке ему удалось объясниться, благодаря чему Айседора вместе со своими многочисленными чемоданами в конце концов отправилась в экипаже в гостиницу «Европа».

Обжигающие порывы ледяного ветра смело разгуливали под полами шикарного манто, и невыносимая стужа пронизывала маленькую танцовщицу насквозь. В конце концов ей стало казаться, что холод не столько приходит извне, сколько исходит из самого ее тела. «Господи, зачем я сюда приехала, какое одиночество мне предстоит испытать здесь», — думала Айседора чуть не плача.

Уже за несколько минут езды она исчерпала все свои силы в борьбе с завывающей метелью, в сумасшедшей пляске которой проносились миллиарды снежинок мимо оранжевых газовых фонарей. Казалось странным, что снежинки были невинно белы, — в данной ситуации им гораздо больше подошел бы черный цвет.

Внезапно кучер натянул вожжи, и лошадь остановилась. Из темного проулка вышла колонна людей с низко опущенными головами. В полном молчании, словно привидения, они двинулись к экипажу Айседоры. И вдруг вслед за людьми появился гроб, который несли на своих плечах темные скорбные фигуры. За ним последовал второй… третий… и так, казалось, до бесконечности. Айседора увидела зрелище, равносильное по своему ужасу любому, созданному воображением Эдгара Аллана По.

Позже она узнала, что перед ней прошла процессия похорон жертв 9 января 1905 года. Долгое время Айседора оставалась под впечатлением этой страшной картины. «Слезы сжимали мне горло. Я смотрела на несчастных, убитых горем рабочих, которые несли своих товарищей. Но отчего же их хоронят на рассвете? Оттого, что среди светлого дня похороны могли бы вызвать революцию. В моей жизни столько необыкновенного, что я иногда начинаю верить в предопределение. Если бы поезд из-за снежных заносов не опоздал на двенадцать часов, я бы никогда этого не увидела, и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Там, перед этой казавшейся бесконечной процессией, перед этой трагедией, я поклялась посвятить себя и свои силы служению народу. О, какими незначительными и напрасными казались мне сейчас все мои страдания! Как бесполезно мое искусство, если оно не могло ничем здесь помочь».

Ближе к вечеру уставшую и опустошенную Айседору атаковала масса народа — журналисты, актеры, администраторы… На сегодня ей запланировали посещение оперного театра, где должна была танцевать восходящая звезда русского балета Анна Павлова. Айседору усадили в роскошную карету, укутав с ног до головы в дорогие пушистые меха. Около гостиницы находилось еще не менее десятка столь же великолепных экипажей, по которым долго и шумно рассаживались люди, пришедшие приветствовать Айседору. В конце концов роскошная процессия двинулась в сторону величественного здания Мариинского театра.

«Россия — самая большая страна, — подумала Айседора, — и каждое действо здесь принимает колоссальные размеры — будь то похоронная процессия или торжественный выезд в театр». Шумная кавалькада сопровождающих Айседору дам и господ в стенах чрезмерно украшенного позолотой театра внезапно превратилась в чопорную светскую публику. Дамы с царским величием скидывали свои дорогие меха на руки кавалеров. В постоянно распахивающиеся двери врывались клубы морозного пара и разносили повсюду запахи снега, изысканных духов и дорогих сигар. Приглушенный говор смешивался с шелестом накрахмаленных пышных юбок и дорогих нарядов. Айседора в своем свободном греческом хитоне, без каких-либо ювелирных украшений выглядела весьма странно среди всей этой царской роскоши. Ее усадили в ложу первого яруса, наполненную цветами, конфетами, пирожными и прохладительными напитками, рядом с представителями петербургской «золотой молодежи», которые были способны лишь на то, чтобы обменяться несколькими галантными фразами, и с пренебрежением относились ко всему, что происходит вокруг.

Айседора с тяжелым сердцем приготовилась нести бремя навязчивого гостеприимства. Разглядывая публику в зале, она была поражена видом красивейших женщин в открытых платьях, усыпанных драгоценностями, которых сопровождали не менее элегантные мужчины в блестящих мундирах. «Как согласовать эту выставку роскоши и богатства, — подумала Айседора, — со вчерашней похоронной процессией? Какая связь между улыбающимися счастливыми людьми и вчерашними, грустными и подавленными?»

В этот момент ее размышления были прерваны шелестом раздвигающегося занавеса, от которого ее сердце затрепетало. Начался спектакль. На сцене появилась Анна Павлова в роли хрупкой, трепетной, беззащитной девочки Жизели. Айседора увидела чудо: казалось, что балерина творила свой танец, «не касаясь земли; она поднималась ввысь и парила над сценой как некое призрачное, невесомое создание».Впервые Айседора почувствовала восторженное опьянение от соприкосновения с балетом. Она не могла не аплодировать русским балеринам, когда они порхали по сцене, похожие на птиц.

Через два дня в зале Дворянского собрания состоялся первый концерт Айседоры Дункан. Она появилась на сцене, «словно на гребне музыкальной волны», и помчалась, простирая руки, запрокинув голову, вскидывая колени под прямым углом к корпусу.

«Моя ровесница, чуть постарше», — подумала Павлова, потом подалась вперед, приоткрыла рот, задышала порывисто, сжав руки, вонзила ногти в ладони, едва сдерживая внезапную нервную дрожь.

— Да она совсем голая! — негодующе прошептал кто-то рядом.

Верно. Ни корсета, ни лифа, ни трико. Подвязанный у бедер хитон, подчеркивающий живот и грудь, развевается вокруг босых ног. Волосы отброшены со лба и собраны небрежным узлом. Свободное, гордое своей наготой тело.

Как понятна, как красноречива его немая жалоба! В набегающих повторах музыки пластика твердит о страсти, безответной, безграничной…

Руки согнуты в локтях, кулаки плотно прижаты к груди, спина напряжена. Вот руки раскинулись, зовя, умоляя, прощая и протестуя. Вдруг танцовщица закружилась, притоптывая, остановилась, резко нагнулась вперед: ее руки охватили голову, как у фигур на фресках древних гробниц. Упала, как падают навзничь в траву, приникая к земле, ища утешения в ясном покое природы…

А вот другой образ: девушка, похожая на Венеру Боттичелли, играет в мяч. Буколическая сценка, беззаботная юность…

Затем прелюд. Танцовщица, как прежде, одна. Но кажется, что вокруг нее множество таких же одетых в короткие красные туники девушек. Амазонки охвачены восторгом битвы. И тело Айседоры изгибается, напрягая тугой лук; падает вперед, следуя за полетом стрелы, прикрывается щитом, отбиваясь от врагов и, потрясая им, ликующе гарцует, торопя победу…

Уже после первого номера Павлова повернулась, глазами нашла на хорах Фокина. Он был бледен, и взгляд его был устремлен во что-то, никому не ведомое. В зале между тем молчали.

Господин в белых бакенбардах, сияя орденами, вывел из рядов пожилую даму и, надувшись, проводил ее к выходу. В тишине явственно шуршал шелк ее платья…

Кто-то вдруг язвительно хихикнул, и где-то справа, из-за колонны, несмело свистнули…

Тогда, словно проснувшись, Фокин вскочил на ноги, горящим взглядом окинул зал и оглушительно захлопал в ладоши.

Словно только того и ждали. Аплодисменты лавиной покатились с хоров и громом отдались внизу, затопив голоса недовольных… В антракте Анна Павлова не тронулась с места. В нестройном гуле голосов вырывались фразы, слова…

— Переворот в искусстве…

— Отвергнут мертвый формализм балета…

— Мисс Дункан — это Шлиман античной хореографии…

— Блажь, блажь, пустяки!.. Талантливая одиночка — не более…

— По-вашему, это искусство будущего, а по-моему, искусство без будущего…

— Плоско острите, дорогой мой!.. А музыка?

— Что музыка? Нет, какое, в самом деле, отношение имеет мазурка Шопена к античной Греции?..

— А что прикажете делать, античной музыки нет. Все равно это прекрасно. Она современный художник, она поняла, что нет искусства без тайны, без мистической настроенности…

— Ерунда, какая тут мистика? Непременно вам надо все на свой манер. Она, наоборот, призывает к природе, к свободе и естественности… Гармонично развитое тело славит себя…

Во время антракта Айседора закрылась у себя в гримерной, предупредив администратора театра, что к ней не следует никого пускать, потому что ей необходимо сосредоточиться в абсолютной тишине. «Прежде чем выйти на сцену, — сказала она ему, — я должна заставить работать в своей душе такой моторчик, от которого ноги и руки сами будут двигаться. Иначе я не смогу танцевать…»

Администратору с большим трудом удалось выполнить просьбу Айседоры. Публика рвалась за кулисы.

Второе отделение концерта окончилось настоящим триумфом.

Возвращаясь к себе в гостиницу, Айседора размышляла о том, как, должно быть, странно было видеть этим любителям пышного балета с его величественными декорациями и обстановкой молодую девушку, одетую в тунику из паутинки, которая появляется и танцует под музыку Шопена перед простым голубым занавесом. И все же после первого танца раздалась буря аплодисментов. Моя душа, которая плакала от праведного гнева, вспоминая о погребальной процессии на рассвете, — моя душа пробудила в этой богатой, развращенной аристократической публике отклик в виде одобрительных аплодисментов. Как странно!

Зрители не спешили расходиться. Желание поделиться впечатлениями от увиденного было непреодолимо. Дамы подсознательно ощущали в себе стремление двигаться в пластике Айседоры Дункан. Американская танцовщица вознесла русскую душу в заоблачную высь. Петербургская публика пребывала в несколько опьяненном состоянии.

Анна Павлова вышла из театра вместе с Михаилом Фокиным. Некоторое время они шли молча, каждый думал о своем. И наконец Фокин заговорил:

— Это хорошо. Какая она молодец! И это только начало. Надо идти дальше. Впрочем, ей, наверное, нельзя. Ее пластика ограничена по сравнению с нашей. Мы, балетные, способны на большее. В Эрмитаже вокруг меня оживают, танцуя, картины и статуи всех веков, всех народов.

Павлова смотрела на падающие снежинки. Ей все виделась Айседора Дункан: круглое колено натянуло упругую ткань, руки раскинулись хмельно и торжественно.

Она думала о том, что это прекрасно. Как свободен, естественен каждый порыв, как выразительно каждое движение, как запоминаются позы!.. Фокин прав. Мы способны и так, и больше… Танец Дункан — это живопись… Можно нарисовать этот снег, тишину и даже выразить в рисунке музыку ночной метели…

В эту ночь они еще долго бродили по улицам Петербурга, сменившим свой мрачноватый облик на белоснежное сияние. Анне казалось, что это присутствие Айседоры изменило образ ее города. Просветление снизошло на него.

Айседоре тоже не спалось. Она закуталась потеплее и вышла на балкон своего номера. Очарование сверкающей ночи тихой радостью тронуло ее душу. С небес плавно и покойно струились и струились потоки пушистого снежного водопада. Природа как бы извинялась за свою оплошность, за страшные видения первой ночи Айседоры в Петербурге.

Утро следующего дня предстало неожиданно сверкающим и ярким. Номер Айседоры был буквально заставлен корзинами цветов, лепестки которых, освещенные солнечно-снежным сиянием, источали невероятно чудный аромат. Айседора огляделась вокруг: «Так, должно быть, выглядят райские кущи. Краше и быть не может!»

Ее буквально осыпали знаками внимания. Пришла очаровательная Матильда Кшесинская с приветствием от имени русского балета. Именно здесь, в России, впервые у Айседоры завязалась тесная дружба с представителями балетного искусства.

Восторженные поклонники американской танцовщицы решили устроить ужин в ее честь в верхнем зале ресторана Кюба. Все здесь дышало чрезмерной роскошью. Айседора никак не могла примириться с мыслью, что русские женщины столь привычно и повседневно носят на своих великолепных плечах целые состояния.

— Зачем так обременять себя? — спросила она у великого князя Михаила, при этом кокетливо поправляя свои легкомысленные кудряшки. — Я не ношу дорогих колье и браслетов и при этом не чувствую себя ущемленной, — продолжала она, очаровательно коверкая французские слова.

— Голубушка моя, вы не правы, эти дорогие украшения делают наших женщин необыкновенно привлекательными, — с великолепным французским произношением ответил ей князь Михаил, по-отечески положив свою руку на плечо Айседоры. — Должен вам признаться, что русские мужчины с искренней любовью преподносят дамам своего сердца дорогие подарки. Это доставляет огромное наслаждение и тем и другим…

— Я в этом вопросе придерживаюсь точки зрения моего любимого философа Жан-Жака Руссо о том, что человек обязан впитать в естество свое мудрость ограничения желаний. Он не должен всю свою жизнь гнаться за прелестями публичной славы и несметного богатства. Его цель — это поиски истинного счастья и нахождение его в интимных радостях сердца.

Князь Михаил был несколько обескуражен таким философским подходом к жизни существа, одетого в легкую тунику и казавшегося ему столь легкомысленным. Он бросил на Айседору иронично-недоуменный взгляд, которого она, с воодушевлением продолжая цитировать своего любимого философа, не заметила:

Червь честолюбия людские души гложет.

В сердечных радостях философ счастье множит.

Блажен, кто смог вкусить от сих простых отрад,

Кто ими, чистыми, довольствоваться рад.

В покое истинном вкушать плоды познанья —

Единое мое заветное желанье!

Свобода, друг, покой, страницы мудрых книг,

К чему бы мне мечтать о радостях иных?

— Стать по-настоящему счастливой я смогу лишь тогда, когда осуществится моя мечта, давняя и трудновыполнимая, — создание собственной танцевальной школы. Одного такого колье хватило бы на это благородное дело, — сказала Айседора, взглянув на проходившую мимо величественную даму с пышными ювелирными украшениями. — Князь Михаил, если бы вы вложили в мою мечту мельчайшую частичку вашей роскоши, я открыла бы такую школу в России. Я научила бы русских девочек движениям Терпсихоры. Не вымученным заученным телодвижениям, а данной самой природой человеку способности танцевать от рождения. Весь свет должен танцевать, всегда было и будет так.

Ее пылкая тирада вызвала лишь удивление у великого князя.

Тем временем гости, приглашенные на званый ужин, стали рассаживаться за столы, уставленные разнообразной снедью и дорогими винами. Пробки из-под шампанского возвестили пушечным залпом о начале великолепного пиршества. Все серьезные разговоры прекратились. В мгновение ока спала чопорность и величавость, которая чувствовалась в поведении гостей прежде. Отовсюду доносились шутки, тосты, признания в пламенной любви. Особенно вдохновенна была речь молодого, совершенно обезумевшего от восторга, все еще продолжавшего пылать юношеским пылом Яна Ционглинского. Перед тем как произнести ее, он нагнулся через стол к Александру Бенуа и произнес с очаровательным польским акцентом:

— Ты понимаешь, Александр, что это такое? Это не женщина, это ангел, но черт какой-то! Бенуа попытался возразить Яну:

— Несомненно, Айседора произвела на меня сильное впечатление. Однако, как ни странно, это искусство вызвало у меня двоякое ощущение: некоторые движения коробят меня своей неуклюжестью, и в то же время многие позы исполнены подлинной и какой-то осознанной и убеждающей красотой. И признаюсь вам, дорогой Ян, что как женщина она не обладает, на мой вкус, каким-либо шармом…

Неистовый в своей влюбленности, Ян не позволил Бенуа далее продолжать холодные разглагольствования, он прервал его, вновь повторив свою восторженную фразу:

— Это не женщина, это ангел, но черт какой-то… Не смей говорить о ней в моем присутствии так хладнокровно. Ты ничего, как я вижу, не понимаешь в женщинах. Несчастный замороженный судак… Прости… Я в полном восторге от всего, что здесь происходит. Я влюблен в Айседору!

Последнюю фразу он еще раз произнес на весь зал и поднял бокал с шампанским в честь дамы своего сердца. Но его уже мало кто слышал. Разудалое русское веселье заполнило все уголки огромного помещения. Оркестр оглушительно грянул плясовую, и «замороженный судак», не тая в своем сердце обиды, кинулся в пляс с одной из приглянувшихся ему дам.

Ангело-бесовская натура Айседоры с нескрываемой радостью воспринимала все происходящее вокруг. От шампанского у нее чуть закружилась голова. Все-таки знал толк в выпивке незабвенный Омар Хайям, когда утверждал, что «вино алхимик: превращает разом в пыль золотую жизненный свинец». Залихватская мелодия подняла Айседору и понесла в круг танцующих. Движения русской пляски, казалось, были у нее в крови. Все были очарованы ею. Но тут неожиданно кончик туфли зацепился за край ковра, и Айседора упала. Ничуть не смутившись, она поднялась и продолжила свой танец. Однако это падение мерзкой сплетней потянулось через десятилетия. Общество не прощает промахов тем, кто высоко поднимается по лестнице славы.

Только под утро закончилось веселье, а на следующий день Анна Павлова пригласила Айседору к себе на репетицию.

Бурно проведенная ночь помешала американской танцовщице явиться к назначенному сроку. Она опоздала на три часа и, несмотря на это, застала Анну в балетной пачке, занимающейся у станка сложнейшими гимнастическими упражнениями. Старый господин с грустными глазами то подыгрывал ей на скрипке, то откладывал ее в сторону, хватал длинную палочку-стек и указывал ею, как должно двигаться тело балерины. Со стороны казалось, что Мариус Петипа подгоняет породистую лошадку, а не занимается танцами с юной девушкой. То и дело Петипа твердил:

— Красавица моя, красавица моя, надо стараться, вы сегодня совершенно несносны. Сколько раз я вам должен повторять, как вредно для вашего искусства допоздна засиживаться на званых вечерах. Вот извольте сегодня довольствоваться столь плачевным результатом.

Айседора отругала про себя этого старика, назвав его невыносимым грубияном. Ведь перед собой она видела само совершенство. Анна казалась одновременно гибкой, но в то же время сделанной из стали. Хрупкого телосложения, она отличалась крепкими мускулами и сверхъестественной выносливостью. Ее неиссякаемая энергия была настоящей энергией гения.

Но вот репетиция окончена. Анна застыла в последнем движении. Ее мягкие точеные руки устало опустились на белое облако юбок. Глубокие тени легли под глазами. Она была прелестна, и Айседора старалась как можно лучше запомнить ее облик в эти мгновенья. Гордый профиль. Высокий чистый лоб. Взлетели тонкие брови. Чуть трепещущие ноздри прямого точеного носа. Губы плотно сжаты. Темные блестящие волосы обрамляют бледное лицо с мягко очерченным подбородком; линии шеи, точеных плеч, которые будто изваяны из мрамора, полны невыразимого изящества.

«Какое гордое и одновременно беззащитное существо, — подумала Айседора. — Должно быть, в душе ее живет ангел, и она трепетно охраняет его».

Тут Анна встрепенулась, очнувшись от оцепенения, подбежала к Айседоре и поздоровалась с ней, одновременно вытирая свое разгоряченное лицо огромным белоснежным полотенцем.

— Сейчас я приму душ, переоденусь, и мы будем завтракать, — сказала она и, высоко поднявшись на кончики пальцев, выпорхнула из дверей репетиционного зала.

И только сейчас Айседора заметила, что в отдаленном углу примостился художник с пачкой листов на коленях. У него были рыжие волосы, добрые глаза и по-детски наивная улыбка. Это Лев Бакст заглянул на репетицию Павловой, чтобы сделать несколько набросков. Он показал их Айседоре, и на последнем листе она увидела свой портрет. Айседора внимательно рассмотрела его и подумала, что, пожалуй, художник ей не польстил. Широкое, слишком спокойное лицо с тяжеловатым подбородком, — лицо, в котором не найти ни одухотворенности, ни творческого порыва. Айседору этот портрет расстроил, но она решила не показывать вида.

Объяснялось такое видение художником Дункан, которая смогла сохранить очарование юности до зрелых лет, тем, что он остался достаточно равнодушен к ее танцам. В свое время в письме к Бенуа Бакст писал: «Хорошо, если хочешь, потому что ново и, пожалуй, чревато будущим, но, по-моему, священного огня у нее мало. Нечто вроде опьяненной и осатанелой амазонки».

Айседоре приходилось видеть достаточно подобных критических откликов в различных газетах, так что она сумела понять, что думает художник о ее творчестве. «Ну что ж, — решила она. — Мне не привыкать. Когда несешь новое слово, оно не всем нравится. Только устоявшиеся классические произведения принимаются беспрекословно. Бог с ним. Его право иметь свое суждение. А мое мнение таково — пора завтракать».

В этот момент вернулась Анна, и они уютно устроились за столом, накрытым изящным чайным сервизом. Анна почти не ела, она отпивала маленькими глотками чай без сахара и откусывала кусочки сухого печенья. Айседора же, благодаря свою судьбу, что не наградила ее карьерой балерины, с удовольствием съела несколько пожарских котлет. За столом не смолкал разговор. Анна рассказывала Айседоре о том, что теперь Михаил Фокин решил изменить свой творческий почерк. В классический балет он привнесет поэзию движения, созвучную пластике Айседоры.

Это откровение и очень вкусный завтрак подняли настроение Айседоры, которое было несколько испорчено увиденным портретом.

После завтрака они отправились в Императорское балетное училище, где Айседора увидела маленьких девочек, стоящих в ряд и повторяющих все те же мучительные упражнения. Они часами стояли на пуантах, словно жертвы жестокой инквизиции. Громадные пустые танцевальные залы с единственным украшением на стенах в виде царского портрета абсолютно не внушали творческого вдохновения.

— Прости меня, Анна, — сказала Айседора, — но здесь я вновь пришла к глубокому убеждению, что стиль обучения в Императорском балетном училище враждебен природе и искусству.

Анна не разделяла ее мнения. Здесь, в этих стенах, прошло ее детство и мечта стать балериной приобрела реальные очертания.

Но вот неделя петербургских гастролей подошла к концу. На вокзале собралась шумная компания, чтобы проводить Айседору в следующий город ее танцевального турне — в Москву.

Ударил в последний раз гонг, и поезд тронулся. Айседора стояла на площадке, посылая воздушные поцелуи провожающим. Эта небольшая группа людей казалась ей африканским оазисом среди царствующего повсюду серого цвета: зимнее солнце не в силах было пробиться сквозь сплошное марево тоскливых туч и поэтому едва освещало город тяжелым свинцовым светом.

Поезд медленно преодолевал это скучное расстояние. За окнами вагона потянулись бесконечные серые леса… «Господи, мне кажется, ты забыл о том, что создал мир красочным и повесил над ним веселое теплое солнце. Почему эту страну ты сделал исключением? Мое сердце сжимается невыносимой тоской. Мне страшно, жутко и одиноко здесь…»

Колеса вагона монотонно повторяют и повторяют одну и ту же рифму:

 Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Умрешь — начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

И вдруг Москва…

Неожиданная, солнечная, пестрая и крикливая… С неба на землю льется сине-голубая божья благодать, а ей навстречу устремилось множество золотых куполов. Деревья окутаны воздушными облаками инея. Каждая веточка заботливо украшена снежными кружевами. И в сияние этого божественного великолепия врывается сочными аппетитными красками разнаряженная московская толпа.

«Это сказка… солнечная, легкомысленная и совершенно не страшная сказка, которую во всем мире могли придумать только русские люди. — Айседора глубоко вдохнула морозный воздух. — Россия… Вот, оказывается, она какая!»

Этот вздох удивительно облегчил ее душу. Здесь, в Москве, казалось невозможным предаваться мрачным гнетущим размышлениям. Авось все обойдется, авось жизнь закрутится веселым бесшабашным колесом… И жизнь закружилась…

Концертные залы, переполненные восторженной публикой, встречали Айседору радостным пониманием ее искусства. После выступления ей искренне аплодировали известные представители художественного мира Москвы, среди которых был Константин Сергеевич Станиславский. В нем мудрая природа позволила себе соединить все лучшие качества человеческой натуры, гармонично сочетая благородство, талант, интеллект, нравственную чистоту и величественную красоту.

Айседора с радостью приняла дружбу Константина Сергеевича. Однажды рано утром он заехал за ней в гостиницу, и они вдвоем отправились кататься по Москве. Это было первое путешествие Айседоры на знаменитой на весь мир тройке с бубенчиками. Сердце захватывало от быстрой и, казалось, очень опасной езды. Здесь, в Москве, только трамваи на Театральной площади двигались по рельсам, остальной же транспорт — разнообразнейшие конные экипажи — мчался, не признавая никаких правил движения, в самых невероятных направлениях. Айседора вскрикивала от страха, боясь неизбежного столкновения, и тут же восторгалась виртуозностью лихих извозчиков.

Сначала они отправились на Воробьевы горы, чтобы насладиться панорамой зимней Москвы, а потом вернулись в самую гущу народного столпотворения — в торговые ряды. Здесь невозможно было увидеть представителей светского общества — это место посещал только простой люд. Краснощекие толстые бабы сидели верхом на коробах, своим пышным телом защищая от холода дымящиеся горячие аппетитные пирожки. Успев довольно сильно проголодаться, Айседора отважилась отведать пирожок из-под столь своеобразной грелки. Вместе с ним ей передалось и залихватское настроение. Торговки и продавцы звонко расхваливали свои товары, а купчихи и кухарки, укутанные поверх шуб яркими платками с алыми цветами, переходили от прилавка к прилавку и выбирали куски красного, еще теплого мяса. По всей вероятности, русские слыхом не слыхивали о том, что в мире существует вегетарианство.

Константин Сергеевич предложил Айседоре согреться и выпить чая из самовара. Вместе с чаем им подали блины с искристым медом. А после он сообщил, что им предстоит дальняя дорога в загородный ресторан. Айседора с огромной радостью приняла это предложение.

И вот они снова усаживаются в свой экипаж, и, весело позванивая колокольчиками, он стремительно срывается с места. Айседора оглядывается на торговые ряды. Они буквально окутаны туманом: каждое живое существо — будь то человек, лошадь, собака — выдыхает клубы пара в голубой, чуть колеблющийся воздух.

— Здесь все вокруг дышит чистой первобытной радостью! — кричит Айседора в ухо Константину Сергеевичу, чтобы перекрыть топот скачущих повсюду коней и резкие возгласы ямщиков.

Константин Сергеевич взглянул на Айседору. Щеки у нее стали румяные, как у самой настоящей русской бабы, и очень мило покраснел кончик носа.

— Ну что, нравится вам у нас? — смеясь, спросил он.

— Очень… Очень!.. — ответила Айседора, прихлопывая в ладоши и притопывая ногами.

Загородный ресторан встретил их ароматом вкуснейших блюд. Это было очень дорогое заведение, потрясающее обилием яств, приготовленных по старинным рецептам, и сохраняющее своеобразие русского кабака. Половые (а не официанты) проворно бегали между дубовыми столами в белоснежных расшитых косоворотках, шароварах, заправленных в сапоги со скрипом, подобострастно сгибались перед посетителями, маслено улыбаясь, в низком поклоне демонстрируя напомаженные гладкие прямые проборы. Они предлагали самые разнообразные блюда: стерляжью уху, белугу в рассоле, индюшку, откормленную грецкими орехами, поросенка с хреном, пельмени, а верхом программы была кулебяка, приготовленная в двенадцать ярусов, каждый слой — своя начинка: и мясо, и рыба, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех сортов…

Надо сказать, что в этот день Айседоре довелось испытать невероятное гастрономическое потрясение и опьянение бесшабашной радостью жизни.

Из книги «Моя исповедь»:

Я положила руку ему на плечо и, притянув его голову, поцеловала в губы. Константин Сергеевич с нежностью вернул мне поцелуй. Но он принял крайне удивленный вид, словно ожидал этого меньше всего. Когда я попыталась привлечь его ближе, он отпрянул и, недоуменно глядя на меня, воскликнул: «Но что мы станем делать с ребенком?» — «С каким ребенком?» — спросила я. «Да, разумеется, с нашим ребенком! Что мы станем с ним делать? Видите ли, — глубокомысленно продолжал он, — я никогда не соглашусь, чтобы кто-нибудь из моих детей воспитывался вне моего надзора, а это оказалось бы затруднительным при моем настоящем семейном положении». Его необычная серьезность при упоминании об этом ребенке развеселила меня, и я рассмеялась.

Обратный путь из ресторана был наполнен веселой беззаботной болтовней и чтением стихов. Айседора вспомнила своего любимого Уильяма Блейка:

 Бродил я однажды по зимним тропинкам. - Со мной поиграйте! — сказал я снежинкам. Играли — и таяли… Их поведенью Зима ужасалась, как грехопаденью.

Кони остановились как вкопанные у парадных дверей гостиницы. Айседора шустро спрыгнула с высокой подножки, не дожидаясь протянутой руки Константина Сергеевича, — предупредительная галантность как-то не вязалась с этим удивительным языческим днем.

— Константин Сергеевич, сегодня вы мне подарили самый настоящий, самый искренний праздник. Я полюбила Россию и, кажется, чуть-чуть поняла ее, — сказала она на прощанье.

Глава 19

— Родные, хорошие, дорогие, любимые мои! Еще раз здравствуйте! — произнесла Айседора, высоко подняв бокал с шампанским, которое сверкало множеством золотистых искорок в свете яркой люстры, висевшей над великолепно сервированным столом, за которым снова собралось все семейство Дункан после длительной разлуки. — Я вернулась к вам из России, — продолжала Айседора, — необыкновенно воодушевленной, наполненной трепетной радостью жизни и желанием в конце-то концов претворить свою мечту о создании танцевальной школы в действительность.

Все домочадцы восторженно приняли столь твердое намерение Айседоры.

— Прекрасно, — сказала мать, — я хорошо помню, как ты еще совсем маленькой девочкой придумала свою первую школу. Это истинно твое дело.

— Мы станем твоей правой рукой, — поддержала Элизабет.

— И левой… — подхватил Августин. — Рождение школы даст нам возможность вместе творить одно великое дело и больше никогда не расставаться. Будем жить так же дружно, как это было прежде.

— Да, именно такого ответа я и ожидала от вас. — Айседора отпила глоток шампанского, и пузырьки газа ударили ей в нос. — Из России я привезла не только радость в душе, но и значительную сумму денег. Со временем я поняла, что вряд ли нам улыбнется счастье встретить в лице какого-либо монарха щедрого покровителя нашей школы. В этом повезло немногим — разве что одному Вагнеру, насколько я знаю. Но сейчас заработанной мной суммы, я думаю, хватит на содержание школы.

— А мне кажется, ты сильно заблуждаешься, — перебил ее Августин. — На строительство дома в Греции уйдет львиная доля твоего гонорара. Расходы приняли угрожающие размеры. Колодец уже достиг неимоверной глубины, но он все еще сух.

— Надо вызвать Раймонда в Германию и прекратить это безнадежное дело, — поддержала Айседора Августина. — Мечту о доме на Капаносе придется оставить. Развалины нашего храма теперь могут послужить лишь греческим революционерам, которые превратят наш храм в оборонительную крепость.

За столом послышались одобрительные возгласы, грустный вздох матери и неожиданно громкий протест импресарио:

— Я категорически возражаю против создания школы. Ваше семейство уже раз показало свою полную несостоятельность в решении практических вопросов — яркий пример тому греческие начинания. Одному Богу известно, сколько средств было вложено туда. Сейчас вы с горящими глазами пускаетесь в другое предприятие, столь же бесперспективное. Вот здесь в папке у меня лежит масса предложений из самых разных уголков мира на самые высокооплачиваемые турне. Десятки бездарных танцовщиц, переняв идею вашего танца, но не душу, сколачивают себе во многих странах приличные состояния в то время, как вы потеряете все, не успев и оглянуться.

— Дорогой мой, все ваши доводы абсолютно бессмысленны, — тут же возразила ему Айседора. — Действительно, затеи нашей семьи отличаются некоторой долей непрактичности, несвоевременности и порывистости, но неужели вы еще не поняли, что иначе мы жить не умеем? Советую вам не выпускать из виду и то обстоятельство, что всего пять лет тому назад мы прибыли в Европу, не имея ни гроша в кармане, а сейчас планируем дело, за которое не решаются взяться и монархи. И кроме того, я придерживаюсь принципа, провозглашенного катехизисом, который гласит, что рождение человека — это подарок Бога; а то, что мы оставляем после своей смерти — это подарок Богу. Так неужели вы думаете, что в мои планы входит подарить Богу счет в банке? Какая бессмыслица!

Вы возмущаетесь, что множество бездарных танцовщиц пошло копируют мое искусство, — так уверяю вас, что меня это раздражает ничуть не меньше. Поймите, что движущей силой всякой деятельности, в том числе искусства, служит антагонизм между людьми. И ваши новоявленные босоногие балерины являются для меня лишь честолюбивым стимулом в жизни.

Именно ради удовлетворения своего честолюбия я и хочу создать школу, чтобы дети росли, проникаясь моим искусством, и разносили его по свету таким, каким оно задумано. Взрослому человеку этого не осилить. Мое искусство должно войти в душу ребенка.

Вот видите, мой дорогой, как хорошо я подготовилась к отпору, — уже чуть в насмешливом тоне произнесла Айседора. — Я считаю, что вопрос о создании школы решен окончательно и бесповоротно, — поставила она последнюю точку в своем монологе.

— А сейчас я хочу устроить вам небольшой сюрприз: я передала нашему повару рецепт великолепного блюда, привезенного мной из России; надеюсь, у него получилось нечто невообразимо вкусное. Пришла пора позаботиться и о пище насущной, иначе на голодный желудок нам не осуществить столь грандиозный проект.

Айседора хлопнула три раза в ладоши, и повар внес в гостиную огромное блюдо дымящихся, вкусно пахнущих пельменей. Все разговоры за столом временно прекратились.

Уже на следующий день развернулась бурная деятельность. Недалеко от Берлина, в местечке Грюнвальд, была снята большая вилла, которая постепенно стала приобретать вид танцевальной