Рита (точнее, Маргарита Сергеевна) — проснулась в шесть тридцать утра. По будильнику (сколько раз ей хотелось швырнуть в окно ненавистную дребезжащую дрянь), с больной головой и в дурном расположении духа. Во-первых, за время отпуска она отвыкла вставать рано, во-вторых, небо за окнами в точности отвечало её настроению, и наконец сегодня возвращался к жене в Уфу её последний любовник. Впрочем, в сорок пять лет каждый мужчина представляется завершающей точкой в книге. И спина к дождю ноет.

Маргарита Сергеевна завернулась в халат и проследовала в ванную, где нос к носу столкнулась с зеркалом — вторым и последним врагом в её в общем-то устроенной жизни. По утрам особенно рельефно выступали мешки под глазами, второй подбородок и прочие радости стареющей дамы. Глаза б мои на себя не глядели! Контрастный душ, массаж шеи, маска — слава богу, Андрея пушками не разбудишь, даром, что офицер. Теперь на кухню, чашечку кофе… Мать моя балерина!

Естественно, свиные котлетки с ужина забыли на столе и кошка о них позаботилась. Конечно бокалы остались в раковине — хорошее же похмелье будет у тараканов. Но диван!.. И на всё про всё — сорок минут времени. Плюнув на кофе, Маргарита Сергеевна бросилась наводить порядок.

Курочку — майонезом обмазать и в духовку — как раз до выхода поспеет. Яичницу с сыром на завтрак. Кошку — за шкирку и мордой, наглой мордой в тарелку. Диван… Пледом закрыть и сойдёт под пиво. Теперь посуда… Маргарита Сергеевна подвернула рукава тяжелого халата и стала к раковине. Это постирано, то куплено, билет взят… И как же тоскливо, кто б знал. Вроде и замужем побывала, и вниманием, так сказать, никогда обделена не была, но Андрей… Он же на двенадцать лет меня моложе!!!

Познакомились они, как и подобает в сказке, случайно. Молоденький застенчивый провинциал заблудился в центре Москвы, спросил дорогу до Красной Площади, слово за слово, экскурсия, кафе (на приличный ресторан не хватило бы даже её зарплаты), чашечка чаю на дорожку… Будто чувствовала — за два дня до того отправила дочь на дачу — хороший бы был пример ребёнку. Соседка сверху пришла в полчетвертого ночи — узнать, кого всё-таки убивают. А утром он подал ей кофе в постель (что это был за кофе — разговор отдельный, но сам факт…)

Весь следующий день они бродили по городу, вечером пошли в театр, а потом — господи, втюрилась, как девчонка… Андрей рассказывал о себе — про гарнизон, про несчастных солдатиков — хоть плачь, как они живут, про жену — своими бы руками удавила, стерву. Мужик в самом соку, а она его едва импотентом не сделала, дурища. То ей не так, сё ей не сяк, а думать головой — Пушкин будет? Ласки мужику не хватало, слова доброго, рук тёплых… Ну и опыта чуть-чуть — где ж такое видано — за десять лет жене не изменить ни разу. А какой же он нежный, преданный, чуткий… И руки к тому месту приставлены — все ножи в доме поточил, полку подвесил — сама полгода, как собиралась, велосипед дочке собрал из кусочков — видел бы наш папа такое счастье… И уезжает. Сегодня. А мне здесь куковать — не отбирать же отца у детей, знаю каково это — в одиночку ребенка тянуть. Грех, не могу. А как хотелось бы — каждое утро просыпаться с ним рядом, по щеке гладить, испарину ночную со лба стирать — вот оно, счастье бабье. И работу б ему нашли — хоть у нас в охране… Завтрак бы каждое утро готовила — любимому. Андрюше… Дура старая!

Маргарита Сергеевна выхватила курицу из духовки, перевернула, обожглась, подула на пальцы, глянула мельком — вроде не подгорела и бегом понеслась в спальню — будить Андрея следовало десять минут назад. Шторы — настежь, последнюю минутку полюбоваться — как же он хорош — широкоплечий, смуглый, ладный — и такой молодой. Кожа гладкая, глаза чуть запали — немудрено, улыбается чему-то во сне… Щекой — по груди, руку — к волосам — просыпайся, милый!

Через час они сели за стол. Андрей ел быстро и жадно, чуть неаккуратно — где ж ему было учиться хорошим манерам. Маргарита Сергеевна бродила по квартире, от шкафа до холодильника. Рубашки — все пересмотрены, чистые, духами не пахнут. Курица уложена, подарки дочкам не забыл, жене туфельки — тоже (чтоб она в них ногу сломала). Бритва, расческа, детектив — пусть в поезде не скучает. Тошно-то как на душе… Вот останусь одна в пустой квартире, отпуск через неделю кончится, опять счета подбивать, с холостячками сплетничать, потом дочка вернётся, надеюсь, не беременная — в пятнадцать-то лет с неё станется. По магазинам шляться придётся, кошку кормить, кактус поливать опять же… Одной. И ведь не будет ничего дальше — только старость. Климакс, маразм и внуки в перспективе. И всё — одной! Бродить по углам как в клетке, ночи в памяти перебирать, подушку кусать — лишь бы доча не слышала. Удавиться бы мне, чтоб не мучаться. Андрей, вставай, опоздаешь!!!

Поцелуи у двери — из тех, что оставляют рубцы на сердце, запах его одеколона — горьковатый и грустный, Рита — чуть растягивая гласную — милая моя Рита. Стук захлопнутой двери — как горсть земли о крышку гроба — правильно же писала госпожа Митчелл. Первый попавшийся таксист, не торгуясь — иначе опоздаешь, бензиновый чад, идиотская музыка из магнитолы, и единственная в мире опора — плечо любимого. Будь я хоть лет на десять моложе — всё бы к черту послала! Только бы удержать…

Вокзал, пять минут до поезда. Толпа, духота, давка. Огромный цыганский табор переезжает куда-то, дебелые украинки трусят с сумками едва ли не толще их самих, туристы с байдарками — ну куда же вы на людей! — и самые паршивые минуты прощания. Когда вроде и сказано всё и уходить рано и ниточка рвётся по живому. И Андрей. Глаза виноватые, собачьи почти. Обнял — аж косточки захрустели…

Что? Господи, да куда тебе жена-старуха? И думать не смей! Лучше осенью выпроси командировку — и приезжай скорее! Конечно буду скучать! Проверь — ничего не забыл? Так и знала. По почте пришлю, скажешь — у приятеля оставил. Ну галстук же, не трусы. Хватит, ступай, поезд трогается… Люблю тебя, Андрюша!!! Всё. Кончилось. Сдохло. Завыть бы в голос — люди скажут — с ума сошла. Даже горькую выпить не с кем. Домой, в логово, лапу сосать. Какое такси — денег в обрез осталось. Троллейбусом, дорогая моя, троллейбусом. И зонтик забыла — ну что тут скажешь. Дура.

Для Маргариты Сергеевны сегодня был очевидно неудачный день. Она вымокла до нитки под дождём, едва не задохнулась в троллейбусе, ей отдавили ноги, попытались разрезать сумку, и в довершение радости какой-то юный паразит уступил место у окна под эгидой «Садитесь, бабушка!». Хорошо, хоть никто не бросился успокаивать — видимо слёзы приняли за капли воды с волос. Как ей удалось дойти до подъезда — один бог знает. В почтовый ящик заглянула на автомате — два письма в сумочку, потом, все потом… По лестнице вверх, цепляясь за перила, с третьей попытки открыла дверь, швырнула туфли в беззащитную стену — и ничком на постель, рыдать дальше. Маргарита Сергеевна и не заметила, как уснула от слез.

…Одна по черной лестнице, ни огня кругом, и плачет ребенок… Протяжно, надрывно, горько. Пусть прекратит кричать, не могу, не могу, замолчи!.. Умолкни, холера! — Маргарита Сергеевна скинула на пол голодную кошку, потянулась сладко — во всё роскошное — до сих пор! — тело и проснулась. Было два часа дня, глаза опухли, рука затекла, но жизнь, кажется, стала налаживаться. Уехал. Да, больно, да, страшно, но не век же ему со мной маяться. А в квартире гадюшник — хуже чем у Алёны (лучшей подруги-художницы, редкостной, надо сказать, неряхи). В душ, кофе — и вперед! К пяти часам квартира стала походить на прежнее уютное гнездышко. Посуда блестела, парадные чашки вернулись в сервант, полы были пропылесосены и даже злодейка-кошка прощена, накормлена и обласкана.

Маргарита Сергеевна позволила себе расслабиться и выкурить сигаретку — бросив курить лет десять назад, она до сих пор иногда позволяла себе насладиться тонкими коричневыми пахитосками «MORE» — не табаку ради, но забавы для. Вспомнив про письма, достала конверты, открыла первый — и ей стало хорошо. Совсем. Ну, почти совсем…

К счастью дочка не залетела — но несчастная страсть к местному донжуану привела её в состояние несовместимое с пребыванием на даче, о чём (если конкретнее, о возвращении в родные пенаты не позже, чем в воскресенье, то есть сегодня) любимое чадо имело сообщить в трагическом тоне. Прелестно, просто прелестно. Холодильник пустой, ребенок с разбитым сердцем и последняя неделя отпуска к чертям собачьим. Что у нас дальше?

Второе письмо было от Лидки из Израиля — как всегда никто не любит, денег нет, жара страшная, сыночек выезжает… Ой, мать моя балерина! Маргарита Сергеевна действительно согласилась проследить за выходками семнадцатилетнего оболтуса, вскормленного молоком и мёдом земли обетованной из худенького мальчика со скрипкой в двухметровую орясину, но сочетание пылкого еврейского юноши и девочки с разбитым сердцем на территории одной квартиры — лучше спать на мине с часовым механизмом! Хотя… Подождут пару лет — глядишь и поженятся… Поженятся… Телефон. Междугородный.

Муж Маргариты Сергеевны, относительно известный музыкант, оставил её десять лет назад ради молоденькой пианистки, через год разочаровался и эмигрировал в Америку. И всё бы хорошо, но бывшая жена по прошествии времени стала казаться ему ангелом небесным… За последний год он гостил в доме трижды, изображая с каждым разом всё более серьёзные намерения. В последний его визит, перебрав мартини, она умудрилась снова с ним переспать и что делать дальше, не представляла ну абсолютно.

— Алло? Слушаю. Да, здорова. Всё в порядке, сегодня вернется с дачи. Конечно. Что?! Ты всегда был ненормальным. Какой Париж? Про каких таких заек? Ладно, не трать деньги, поговорим по приезде.

Маргарита Сергеевна аккуратно положила трубку, подошла к холодильнику, аккуратно налила себе коньяка из заветной бутылочки, аккуратно выпила, сплюнула и… всё-таки вздохнула — она была интеллигентной женщиной. Значит, явится ночью, билеты на завтра, поездка на пять дней — как раз до конца отпуска. А Ромео с Джульеттой, выходит, здесь одни остаются. Ну, муженёк, ну сюрприз подготовил. Правда Париж… Мечта детства с розовыми оборочками. Рю де ла Пэ, Монмартр, кладбище Сен-Жермен… Знаменитый блошиный рынок — там же можно одеться за гроши, причем так, что до конца дней все соседки завидовать будут. Нет, это просто сказка — так не бывает. Кстати — шесть часов, на рынок уже не успею. Ближний гастроном не работает, значит бежать к метро — в доме хоть шаром покати! Замуж я за него второй раз всё равно не выйду — пусть хоть в Африку повезёт. А каблук на туфельке всё-таки не выдержал… Ладно, дорогая, авоську в зубы и за едой!

В половину восьмого Маргарита Сергеевна сидела на кухне, на любимом диванчике, с наслаждением вытянув ноги. Холодильник грел сердце — роскошная парная телятина; свежие кабачки; аккуратненькие баклажаны, сияющие сиреневыми боками; груда зелени всех сортов; толстые помидоры «Бычье сердце» — кстати о — как там сейчас Андрюша — небось и думать обо мне забыл, и мы так же будем, дорогая; ароматная клубника — ягодка к ягодке — повезло перехватить дачную у метрошной бабуси… В нижнем ящике, стадом розовых поросят толпилась картошка, шкурка — просвечивает — как же вкусно будет; ровненькие морковки сгрудились вокруг кочана капусты — молод ещё для жарки, но в салатик сойдет. В морозилке стыла бутылка мартини — бывший муж заслужил поощрения… Изящным цветком на поле крахмальной скатерти, в фарфоровой чашечке — тоненькой, хрупкой, с портретом императрицы на донышке, — дымился кофе. На блюдечке рядом отдыхало пирожное — крохотная корзиночка с настоящим сливочным кремом — всего в трёх местах на всю Москву умеют делать правильный крем, и одно из них как раз рядом с домом. Под торшером лежала «Джен Эйр» — в минуты душевной благости Маргарита Сергеевна обожала перечитывать этот душещипательный роман, хотя скорее бы вышла на улицу голой, чем позволила поймать себя на этой слабинке — она утверждала, что читает только серьёзную литературу, в угоду дочке вгрызалась в Пелевина, и жестоко клеймила «пожирательниц сериалов».

…А не выкурить ли вторую сигаретку — я её заработала. Или Монтана поставить… Неужели завтра ночью, в это же время я буду сидеть на парижском бульваре, смотреть на каштаны — как жаль, что они отцвели, слушать какого-нибудь шансонье… Нет, я всё-таки счастливая женщина. И жизнь хороша, хороша вполне… А вот и доча. Не трезвонь так, сейчас открою!!!

Маргарита Сергеевна убрала сигареты в потайной ящик буфета, оглядела ещё раз кухню — всё ли в порядке (страшно подумать, что эти дети сделают с квартирой за неделю) и пошла в прихожую. Открыла дверь, потом глаза, потом рот.

Да, именно так. В проходе стоял Андрей, взлохмаченный, вымокший и счастливый. Как полагается в сказке, с розами.

— Рита, любимая! Прости, только сегодня, сидя в поезде, я понял, что не могу без тебя жить. Вспомнил твои глаза, твои слёзы — и выбрал. Выскочил из поезда на полустанке, бросил вещи в вагоне, отбил телеграмму жене, вернулся — и вот я здесь. Выходи за меня замуж, Рита.

— Не поняла?

— Рита, красавица, милая, фея моя! Не думай ни о чём — я люблю тебя. Поженимся и будем счастливы вместе. И дочку усыновлю…

— Пиздец, приплыли!

— Что, милая?

— Пиздец, — повторила Маргарита Сергеевна и села на тумбочку для обуви. Тумбочка, в отличие от героини сказки, не выдержала. Впрочем, будь Маргарита Сергеевна менее закалённой житейскими бурями, её бы тоже хватил дурняк. А так — я надеюсь, что даже у этой сказки будет хороший конец…